«Пьяный за рулём велосипеда», 1980

 

Версия для печати


В 1953 году я написал статью для «The Nation» в защиту своих научно-фантастических произведений, хотя научная фантастика составляет всего примерно треть моей ежегодной «продукции».

Спустя пару недель, в конце мая, пришло письмо из Италии. На обороте конверта неразборчивым почерком было написано:

Б. Беренсон
1 Татти, Сеттиньяно
Флоренция, Италия

Я повернулся к жене и сказал:

— Господи, неужели тот самый Беренсон, великий историк искусства?! Не может быть!

— Открой письмо и прочти, — сказала жена.

И я открыл. И прочел:

Дорогой мистер Брэдбери,

Прожив 89 лет, я впервые оказался в роли поклонника, который пишет письмо своему кумиру.

Я только что прочитал вашу статью в «The Nation» — «Послезавтра». В первый раз в жизни я встретил художника, в какой бы то ни было области, который заявляет, что работать по-настоящему творчески можно, лишь наполняя фантазии жизнью и наслаждаясь процессом, как веселой забавой или захватывающим приключением.

Разительный контраст со стенаниями работников тяжелой промышленности, в каковую теперь превратилось профессиональное писательство!

Будете во Флоренции, заходите в гости.

Искренне ваш,

Б. Беренсон.

Так, в возрасте тридцати трех лет, я получил одобрение своего понимания жизни и творчества от человека, ставшего мне вторым отцом.

Я нуждался в этом одобрении. Нам всем нужно, чтобы кто-то, кто старше, мудрее и выше нас, сказал, что мы все-таки не безумцы и то, что мы делаем, это нормально. Нормально, черт побери, замечательно!

Ведь так легко засомневаться в себе: как посмотришь вокруг, на сомкнувшихся в едином мнении других писателей, других интеллектуалов, так и зальешься краской виноватого стыда. Принято считать, что писательство — это тяжелый, мучительный, ужасающий труд, кошмарное занятие.

Но дело в том, что мои истории вели меня по жизни. Они звали, я шел на зов. Они подбегали и кусали меня за ногу — я отвечал тем, что записывал все, происходящее во время укуса. Когда я заканчивал, идея разжимала зубы и убегала прочь.

Вот так я и жил. Пьяный за рулем велосипеда, как однажды записал в протоколе один лондонский полицейский. Да, пьяный от жизни, и без понятия, куда мчаться дальше. Но ты все равно отправляешься в путь до рассвета. А сам путь? Ровно наполовину — ужас, ровно наполовину — восторг.

Когда мне было три года, мама таскала меня в кино по два-три раза в неделю. Моим первым фильмом был «Горбун из Нотр-Дама» с Лоном Чейни. В тот день, в далеком 1923-м, я заработал себе перманентное искривление позвоночника и воображения. С того часа и впредь я всегда с первого взгляда узнавал соплеменников, прекрасно гротескных созданий тьмы. Я бегал по несколько раз на все фильмы с Чейни, чтобы восхитительно испугаться. Призрак оперы в его алом плаще напрочь вошел в мою жизнь. А когда не было Призрака, то была страшенная рука, машущая из-за книжного шкафа в «Коте и канарейке», приглашающая меня поискать еще больше тьмы, скрытой в книгах.

В то время я был влюблен в чудища и скелеты, бродячие цирки и ярмарки, в динозавров и, наконец, в красную планету Марс.

Из этих простейших кирпичиков я построил свою жизнь и карьеру. Все хорошее, что со мной приключилось, вышло из моей неизменной любви ко всем этим невероятным вещам.

Иными словами, меня не смущают цирки. Есть люди, которых смущают. Цирки шумные, вульгарные и пованивают на жаре. Многие люди, когда им исполняется четырнадцать или пятнадцать, избавляются от своих детских любовей, от своих первых интуитивных увлечений, отвергают их поочередно, и когда эти люди становятся взрослыми, в них уже не остается веселья, упоения, пыла и вкуса к жизни. Их осуждают другие, и они сами себя осуждают и тем самым вгоняют себя в смятение. Когда в пять утра, под конец темной прохладной летней ночи, цирк въезжает в город под звуки каллиопы, эти люди не вскакивают с постели и не выбегают на улицу, они ворочаются во сне, а жизнь проходит мимо.

Я вскакивал и бежал. Я узнал, что был прав, а все остальные не правы, когда мне было девять и я учился в четвертом классе. В тот год появился Бак Роджерс, и это была любовь с первого взгляда. Я собирал вырезки из газет и сходил по ним с ума. Друзья этого не понимали. Друзья смеялись. Я разорвал свои комиксы с Баком Роджерсом. Месяц я ходил в школу, совершенно убитый и опустошенный. Однажды я горько расплакался и спросил себя, почему мне так плохо и пусто. И сам же себе ответил: из-за Бака Роджерса. Он исчез, и жизнь больше не стоила того, чтобы жить. Следующая моя мысль была: они мне не друзья — те, кто заставил меня разорвать комиксы с Баком Роджерсом, а вместе с тем разорвать пополам и свою жизнь — они мне враги.

Я снова стал собирать Бака Роджерса. И с тех пор живу счастливо. Именно с этого и началась моя карьера писателя-фантаста. Я больше никогда не слушал тех, кто насмехался над моим увлечением космическими полетами, цирками и гориллами. Если что-то подобное происходило, я забирал своих динозавров и выходил из комнаты.

Потому что все это — перегной, удобряющий почву. Если бы я всю жизнь не забивал себе взгляд и голову всем перечисленным выше, то, когда бы пришло время превращать словесные ассоциации в идеи для историй, я выдал бы тонну просто нолей и полтонны нолей без палочки.

«Вельд» — яркий пример того, что творится в голове, переполненной образами, мифами, игрушками. Как-то раз, лет тридцать тому назад, я сел за пишущую машинку и напечатал два слова: «Детская комната». Детская комната — где? В прошлом? Нет. В настоящем? Едва ли. В будущем? Да! Ладно, теперь надо понять, какой будет детская комната в будущем. Я начал печатать, выдавая словесные ассоциации с детской. В ней должны быть телевизоры, ряды телевизоров на каждой стене и на потолке. Когда ребенок заходит в такую комнату, он может крикнуть: Река Нил! Сфинкс! Пирамиды! — и они появляются на экранах, окружают его, в цвете, в звучании и — почему бы нет? — в восхитительно теплых запахах, выбирайте любое слово.

Все это пришло ко мне за считанные секунды быстрого стука по клавишам. Комната уже есть, теперь надо туда поместить персонажей. Я отстучал персонажа по имени Джордж, привел его в кухню из будущего, где жена обернулась к нему и сказала:

— Джордж, пожалуйста, посмотри детскую комнату. Мне кажется, она сломалась…

Джордж с женой пошли по коридору. Я следовал за ними, печатая как сумасшедший, и не зная, что будет дальше. Они открыли дверь в детскую и зашли туда.

Африка. Жаркое солнце. Стервятники. Падаль. Львы.

Два часа спустя львы выпрыгнули из стен детской комнаты и сожрали Джорджа с женой, пока их околдованные телевизором дети сидели рядышком и пили чай.

Конец словесных ассоциаций. Конец рассказа. Вся вещь — взрыв идеи — закончена и почти готова к отправке издателю за какие-то 120 минут.

Львы в этой комнате, откуда они взялись?

Они произошли ото львов, которых я находил в книгах в городской библиотеке, когда мне было десять. От львов, которых я видел в цирках, когда мне было пять.

От льва, рыскавшего в 1924 году в фильме «Тот, кто получает пощечины» с Лоном Чейни!

«В 1924-м?!» — переспросите вы с недоверием. Да, в 1924-м. Впервые я пересмотрел этот фильм только в прошлом году. Буквально с первых же кадров я понял, откуда взялись мои львы в «Вельде». Все эти годы они скрывались и ждали, затаившись в глубинах моего подсознания.

Потому что такой уж я есть: чудо природы, взрослый с ребенком внутри, который помнит все, что с ним было. Я помню день и час, когда появился на свет. Помню, как мне сделали обрезание на четвертый день после рождения. Помню, как сосал мамину грудь. Годы спустя я спросил у мамы об обрезании. Я знал то, что мне об этом никогда не рассказывали и не могли рассказать, да и зачем бы рассказывать что-то такое ребенку, особенно в те, еще викторианские времена. Мне ведь сделали обрезание не в больнице? Да, не в больнице. Отец отвез меня к доктору. Я помню доктора. Помню скальпель.

Рассказ «Маленький убийца» я написал двадцать шесть лет спустя. В нем говорится о младенце, который родился в полном сознании, объятый ужасом от того, что его вытолкнули в холодный мир. И он мстит родителям, тайком выбирается по ночам из колыбельки и, в конце концов, убивает обоих.

Когда же все началось по-настоящему? Мое писательство, я имею в виду. Все сложилось одно к одному летом, осенью и зимой 1932-го.

К тому времени я был буквально нафарширован Баком Роджерсом, книгами Эдгара Райса Берроуза и вечерним радиосериалом «Волшебник Чанду». Чанду говорил о магии и сверхъестественных способностях, о Дальнем Востоке и других странных местах, и я каждый вечер садился и записывал по памяти сценарий каждого выпуска.

Но все это нагромождение мифов, и магии, и падений с лестницы с бронтозаврами, только чтобы подняться вместе с Ла из Опара, встряхнул и расставил по местам один человек по имени мистер Электрико.

Он приехал с захудалым цирком «Совместные представления братьев Дилл», в выходные на День труда в 1932-м, когда мне было двенадцать. Каждый вечер три дня подряд мистер Электрико садился на свой электрический стул, и в него запускали десять миллиардов вольт чистой голубой шипящей энергии. Протянув руку к зрителям — глаза горят, белые волосы стоят дыбом, искры летят из зубов, открытых в улыбке, — он проводил мечом Экскалибуром над головами детей, посвящая их в рыцари пламенем. Подойдя ко мне, он похлопал меня по обоим плечам и щелкнул по кончику носа. В меня ударила молния. Мистер Электрико воскликнул: «Живи вечно!»

Я решил, что это самая замечательная идея из всех, что мне доводилось слышать. Я пошел посмотреть на мистера Электрико и на следующий день, под предлогом, что игрушка для фокуса с монеткой, которую я купил у него вчера, не работает. Он починил игрушку и провел меня по шатрам циркачей, выкрикивая перед тем, как войти: «Не сквернословить! Со мной ребенок!» А потом мы заходили, и там были карлики, акробаты, толстые женщины и люди из картинок.

Потом мы пошли к озеру Мичиган, где мистер Электрико изложил мне свое краткое мировоззрение и послушал рассказ о моем, всеобъемлющем. Мне до сих пор непонятно, почему он так со мной возился. Но он слушал или делал вид, что слушает, может быть, потому, что находился далеко от дома, может быть, потому, что где-то на белом свете у него был сын, или у него не было сына, а он хотел, чтобы был. Так или иначе, он рассказал, что раньше был пресвитерианским священником, но потом его лишили сана, что он живет в Каире, штат Иллинойс, и я могу написать ему туда в любое время, когда захочу.

А потом он сообщил мне поразительную новость.

— Мы встречались раньше, — сказал он. — Ты был моим лучшим другом во Франции в 1918-м и в том же году умер у меня на руках в битве в Арденнском лесу. И — вот он ты, снова родился. В новом теле и с новым именем. С возвращением!

После того разговора с мистером Электрико я шел домой, совершенно ошеломленный и окрыленный двумя полученными подарками: подарком знать, что я уже жил на свете (и мне об этом сказали) … и подарком, что мне надо будет постараться жить вечно.

Пару недель спустя я начал писать свои первые рассказы о планете Марс. И с той поры так и не остановился. Дай Бог здоровья мистеру Электрико, катализатору, где бы он ни был.

Если проанализировать все вышесказанное, станет ясно, что, как писатель, я неизбежно должен был начаться на чердаке. С двенадцати и до двадцати двух или двадцати трех лет я писал свои вещи далеко за полночь — причудливые рассказы о призраках и домах с привидениями, о штуковинах в банках, которых я видел в пропахших кислым потом бродячих цирках, о друзьях, навечно канувших в воды озера, и о сообщниках ночи, чьим душам приходится летать в темноте, чтобы не быть застреленными при свете солнца.

Мне потребовалось много лет, чтобы спуститься с чердака, где мне приходилось как-то справляться со своей собственной бренностью (нормальное подростковое занятие), и перебраться сначала в гостиную, а потом — на лужайку под ярким солнцем, где цвели одуванчики, готовые для вина.

Наши семейные торжества в День независимости на лужайке у дома не только дали мне истории о Гринтауне, штат Иллинойс, но и отправили меня на Марс, куда, по совету Эдгара Райса Берроуза и Джона Картера, я взял с собой весь свой детский багаж — моих тетушек, дядюшек, маму, папу и брата. На самом деле, прибыв на Марс, я обнаружил, что они уже ждут меня там — или не они сами, а очень похожие на них марсиане, которые притворялись моими родными, замыслив меня погубить. Истории о Гринтауне неожиданно сложились в роман под названием «Вино из одуванчиков», а истории о Красной планете сгруппировались в еще один, совершенно случайный роман, под названием «Марсианские хроники». Я писал их вперемежку, одновременно, бегая к дождевой бочке у дома бабушки с дедушкой, чтобы зачерпывать воспоминания, мифы и словесные ассоциации прошлых лет.

По ходу дела я воссоздавал своих родных и близких еще и в образе вампиров, населяющих городок, похожий на Гринтаун в «Вине из одуванчиков», этот городок был темным двоюродным братом того города на Марсе, где погибли участники Третьей экспедиции. Так что я жил тремя жизнями одновременно: я был исследователем маленького городка, космическим путешественником и скитальцем в компании американских кузенов графа Дракулы.

А ведь я еще не рассказал об одной расе разнообразных существ, которые неизменно присутствуют в моей коллекции чудес, всплывают из глубин кошмаров и уходят на дно в одиночестве и отчаянии: о динозаврах. За период от семнадцати до двадцати двух лет я написал с полдюжины рассказов о динозаврах.

Однажды вечером мы с женой гуляли по пляжу в Венеции, штат Калифорния, где мы жили в гостинице, в номере для новобрачных за тридцать долларов в месяц, и во время прогулки набрели на остов Венецианского пирса и на каркас древних американских горок, обрушившихся на песок и разъедаемых морем.

— А что здесь, на пляже, делает динозавр? — спросил я.

Моя жена проявила благоразумие, ничего не ответив.

Ответ пришел на следующую ночь, когда меня разбудил рев во тьме. Я прислушался и услышал одинокий голос туманного горна в бухте Санта-Моники, который гудел, и гудел, и гудел.

«Ну, конечно! — подумал я. — Динозавр услышал рев туманного горна на маяке, решил, что это другой динозавр, поднявшийся из глубин прошлого, и рванулся на зов для любовного противоборства, но обранужил, что это всего лишь туманный горн, и умер от разбитого сердца тут же, на берегу».

Я вскочил с постели, написал рассказ и отправил его в «Saturday Evening Post», где его вскоре и напечатали под названием «Чудовище с глубины 20 000 саженей». Спустя два года по этому рассказу, уже под названием «Ревун», сняли фильм.

В 1953-м рассказ прочитал Джон Хьюстон, после чего сразу же позвонил мне и предложил написать сценарий для его фильма «Моби Дик». Я согласился и перекинулся от одного чудовища к другому.

Благодаря «Моби Дику» я перечитал биографии Мелвилла и Жюля Верна и сравнил их безумных капитанов в эссе, написанном для предисловия к новому переводу «20 000 лье под водой». В 1964 году это эссе прочли организаторы Всемирной выставки в Нью-Йорке и пригласили меня разработать концепцию всего верхнего этажа павильона Соединенных Штатов.

Из-за этого павильона студия Диснея наняла меня, чтобы я помог придумать план оформления аттракциона «Космический корабль Земля» для тематического парка Epcot, постоянной Всемирной выставки, которая должна была открыться в 1982 году. В одно это здание я умудрился впихнуть всю историю человечества, путешествуя вперед и назад во времени, а потом устремляясь в наше безумное будущее космических путешествий.

Там было все, включая динозавров.

Вся моя творческая активность, все мое развитие, все мои новые работы и новые любови вышли из той первозданной детской любви к чудовищам, которая открылась во мне в пять лет и которую я бережно сохранил и в двадцать, и в двадцать девять, и в тридцать лет.

Если перебрать все мои рассказы, там найдется всего лишь один или два, написанных по горячим следам происходивших со мной событий. Почти всю жизнь я отчаянно сопротивлялся, когда меня посылали куда-нибудь проникаться местным колоритом, «впитывать» нравы туземцев, пейзажи и впечатления. Я давно понял, что не могу мыслить прямолинейно, что почти всю работу по «впитыванию» выполняет мое подсознание и что может пройти много лет, прежде чем на поверхность всплывут впечатления, готовые к использованию.

В юности я жил в многоквартирном доме в мексиканском квартале Лос-Анджелеса. Большинство моих латиноамериканских рассказов было написано через много лет после того, как я переехал из того квартала, за одним, полным ужасов, скоропалительным исключением. Летом 1945 года, сразу по окончании Второй мировой войны, один мой друг собрался съездить в Мексику на старом раздолбанном «Форде V-8» и пригласил меня составить ему компанию. Я напомнил ему об обете бедности, который я вынужден был принять под давлением обстоятельств. Он обозвал меня трусом и спросил, почему я до сих пор не набрался смелости отправить издателям три-четыре рассказа, которые прячу от всех. А прятал я их по одной простой причине: я уже пробовал пристроить эти рассказы в журналы и их там не приняли. Но под давлением друга я все же стряхнул пыль с рассказов и разослал их по журналам под псевдонимом Уильям Эллиот. Почему под псевдонимом? Побоялся, что кто-то из манхэттэнских издателей мог видеть имя «Брэдбери» на обложках «Weird Tales» и теперь отнесется предвзято к автору «бульварного чтива».

Я отправил три рассказа в три разных журнала, во вторую неделю августа 1945 года. 20 августа один рассказ приняли в «Charm», 21 августа второй рассказ взяли в «Mademoiselle», а 22 августа, в мой двадцать пятый день рождения, третий рассказ купил «Collier’s». В общей сложности мне заплатили тысячу долларов, что соответствует десяти тысячам по новым временам.

Я разбогател. Ну, или был так близок к этому, что совершенно ошалел. Разумеется, это был переломный момент в моей жизни, и я поспешил написать редакторам всех трех журналов и раскрыть свое настоящее имя.

Все три рассказа вошли в список «Лучших американских рассказов 1946 года», а на следующий год один из них вошел в сборник победителей литературной премии имени О’Генри под редакцией Хершела Брикелла.

На эти деньги я съездил в Мексику, в Гуанахуато, где катакомбы с мумиями. Это место так меня потрясло и ужаснуло, что я едва дождался, когда мы уедем из Мексики. Мне снились кошмары, будто я умер и обречен оставаться навечно в сумрачных залах мертвых вместе с этими закрепленными на подпорках и проволоке телами. Мне нужно было избыть этот ужас немедленно, и я написал рассказ «Следующий». Тот редкий случай, когда впечатления выплеснулись на бумагу почти мгновенно.

Но хватит о Мексике. Как насчет Ирландии?

Я написал немало ирландских рассказов, потому что, прожив полгода в Дублине, я понял, что у большинства ирландцев, с которыми мне приходилось встречаться, есть самые разные способы как-то справляться с этим ужасным чудовищем по имени Действительность. Можно атаковать его в лоб, на что решится не каждый, можно обойти его по широкой дуге, толкнуть его в бок, сплясать для него, сочинить песню, написать сказку, заговорить ему зубы, наполнить фляжку. Да, это стереотипы, расхожие представления об ирландцах, но все они правдивы, невзирая на их отвратную погоду и никудышных политиков.

Я узнал каждого дублинского нищего: и тех, кто стоит у моста О’Коннела, с их маньячными шарманками, перемалывающими не столько мелодии, сколько кофе, и тех, кто делит единственного ребенка на все племя промокших до нитки попрошаек, так что этого младенца можно увидеть утром на Графтон-стрит, в обед — у отеля «Роял Хайберниан», а в полночь — у реки. Но я понятия не имел, что когда-нибудь стану о них писать. Пока однажды ночью меня не обуяло желание выть и рыдать от ярости, оно подняло меня на дыбы и заставило написать «Отпрыска Макгиллахи», рассказ, родившийся из ужасной догадки и завываний бредущего под дождем, просящего подаяния призрака, которого следовало упокоить. Я посетил несколько древних сгоревших поместий крупных ирландских землевладельцев и узнал историю одного намечавшегося поджога, который так и не сосоялся, и написал «Поджог по-ирландски». «Спринт до начала гимна» — еще одно ирландское впечатление, оформившееся в рассказ много лет спустя, когда одним дождливым вечером мне вдруг вспомнилось, как мы с женой бессчетное число раз устремлялись к выходу в дублинских кинотеатрах, расталкивая стариков и детей, лишь бы успеть выбраться из зала до того, как начнут играть национальный гимн.

Но как именно я стал писателем? Начиная со знакомства с мистером Электрико, я писал по тысяче слов в день. На протяжении десяти лет я сочинял, как минимум, один рассказ в неделю, почему-то догадываясь, что однажды настанет день, когда я все-таки перестану себе мешать, и все станет получаться само собой.

Этот день настал в 1942 году, когда я написал «Озеро». Десять лет я все делал неправильно, но из этих десяти неправильных лет вдруг родилась правильная идея, правильное место действия, правильные персонажи, правильный день, правильное место для творчества. Я написал этот рассказ, сидя с пишущей машинкой на лужайке перед домом. Все было готово буквально за час, волосы у меня на затылке стояли дыбом, и слезы текли из глаз в три ручья. Я понял, что впервые в жизни написал по-настоящему хорошую вещь.

Все это время, когда мне было двадцать с небольшим, я жил по следующему расписанию. В понедельник, с утра пораньше, я делал первый набросок нового рассказа. Во вторник я его правил. В среду правил опять. В четверг правил снова. В пятницу выправлял еще раз. В субботу, с полуденной почтой, я отправлял в Нью-Йорк шестой, и окончательный, вариант. А в воскресенье? В этот день я обдумывал все безумные идеи, дравшиеся за мое внимание. Ждавшие своего часа на запертом чердаке, теперь, после «Озера», они уже не сомневались, что совсем скоро я выпущу их на свободу.

Возможно, кому-то покажется, что я работал и жил, как автомат. Но это не так. Такой распорядок задавали идеи. Чем больше я делал, тем больше мне хотелось делать. Ты становишься жадным. Тебя лихорадит. Тебя опьяняет работа. Ты не спишь по ночам, потому что идеи — твои собственные чудовища — рвутся на волю и заставляют тебя ворочаться с боку на бок. Это замечательный образ жизни.

Была еще одна причина, по которой я так много писал: публиковавшие меня журналы бульварного чтива платили от двадцати до сорока долларов за рассказ. В те годы я точно не жил на широкую ногу. Мне надо было продавать, как минимум, по одному, а лучше — по два рассказа в месяц, чтобы мне худо-бедно хватало на хот-доги, гамбургеры и проезд в трамвае.

В 1944 году я продал в журналы около сорока рассказов, но заработал за год всего 800 долларов.

Мне вдруг пришло в голову, что мне есть что сказать по поводу многих рассказов из этого сборника. Например, The Black Ferris («Чертово колесо») интересно тем, что ранней осенью, двадцать три года назад, из этого коротенького рассказа получился сначала сценарий, а потом и роман «Что-то страшное грядет».

«Пришло время дождей» — еще одна словесная ассоциация, сложившаяся из раздумий о жарком солнце, пустынях и арфах, способных менять погоду.

«Прощание» — это правдивая история о моей прабабушке, которая собственноручно чинила крышу, когда ей было уже далеко за 70, а потом ложилась в постель, говорила всем «до свидания» и засыпала. Мне самому тогда было три года.

Рассказ «Окно» («Звонок в Мексику») родился из одного впечатления летом 1946 года. Я отправился в гости к своему другу, и когда вошел в комнату, он вручил мне телефонную трубку к уху и сказал: «Слушай». Я поднес трубку к уху и услышал звуки Мехико, доносившегося через расстояние в две тысячи миль. Вернувшись домой, я описал это переживание в письме другому своему другу, парижскому. Где-то на середине письмо превратилось в рассказ, который я в тот же вечер отправил издателю.

«Погожий день» («Бархатный сезон») был результатом вечерней прогулки по пляжу с женой и друзьями. Я подобрал палочку от эскимо и принялся рисовать на песке.

— Вот был бы ужас, — сказал я, — если бы ты всю жизнь мечтал стать обладателем картины Пикассо и вдруг встретил бы его здесь, на пляже, где он рисовал бы на песке мифологических чудовищ… твои собственные «гравюры» Пикассо, прямо у тебя на глазах…

Я закончил рассказ о Пикассо на пляже к двум часам ночи.

Хемингуэй. «Попугай, который знал Папу». Однажды ночью, в 1952 году, мы с друзьями проехали через весь Лос-Анджелес и ворвались в типографию, где печатали номер журнала «Life» с повестью Хемингуэя «Старик и море». Заполучив еще теплые, только что из-под пресса, свежие номера, мы засели в ближайшем баре и заговорили о Папе, «Финка Вихия», Кубе и почему-то о попугае, который жил в баре и каждый вечер разговаривал с Хемингуэем. Вернувшись домой, я черкнул пару строк о попугае и отложил этот черновик на шестнадцать лет. В 1968-м, разбирая старые записи, я наткнулся на эту запись, озаглавленную «Попугай, который знал Папу».

«Господи, — подумал я. — Папы нет на свете уже восемь лет. Если этот попугай, который помнит Хемингуэя и говорит его голосом, еще жив, то он стоит миллионы. А если кто-то его украдет и потребует выкуп?»

«Зловещий призрак новизны» появился благодаря Джону Годли, лорду Килбракену. Он написал мне из Ирландии, что побывал в доме, который сгорел дотла и был восстановлен вплоть до мельчайших деталей, как точная копия оригинала. Первый черновой вариант рассказа был готов в тот же день, когда я получил открытку от Килбракена.

Но довольно. У вас есть книга. В этот сборник вошли сто рассказов, созданных мной почти за сорок лет жизни. Наполовину он состоит из погибельных истин, которые я прозревал темной полночью, наполовину — из спасительных истин, которые я заново обретал на следующий день. Если я чему-то и научился, так это составлять карту жизни того, кто отправляется в путь и идет. Я не особо задумывался о своем пути в жизни, я просто жил, что-то делал, и понимание, что это такое и кто я такой, приходило, только когда все уже было сделано. Каждый рассказ был открытием нового «я». И каждое «я», найденное сегодня, слегка отличалось от «я», обнаруженного вчера.

Все началось в тот день осенью 1932 года, когда мистер Электрико подарил мне два подарка. Не знаю, верю ли я в предыдущие жизни, и не уверен, что смогу жить вечно. Но тот мальчишка, которым я был, верил и в то, и в другое. И я дал ему волю. Это он писал за меня мои рассказы и книги. Это он двигает спиритическое блюдце и говорит «да» или «нет» — ответ на скрытые истины и полуистины. Он — кожа, через которую фильтруется все, что просачивается на бумагу. Я всегда доверял его увлечениям, его страхам и радостям. И он редко когда меня подводил. Когда у меня в душе поселяется долгий сырой ноябрь и я слишком много размышляю и слишком мало понимаю, это значит, что пора возвращаться к тому мальчишке с его теннисными туфлями, лихорадочным пылом, разнообразными радостями и ужасными кошмарами. Я точно не знаю, где кончается он и начинаюсь я. Но я горжусь нашей упряжкой. Я могу пожелать ему только добра — а как же иначе? — а также хочу выразить искреннюю благодарность и пожелать всего самого лучшего еще двум людям. В том же месяце, когда я женился на Маргарет, я начал работать в тесном сотрудничестве с моим литературным агентом и лучшим другом Доном Конгдоном. Мэгги перепечатывала и критиковала мои рассказы, Дон их критиковал и продавал результаты. С двумя такими товарищами по команде на протяжении последних тридцати трех лет — как я мог не добиться успеха? Мы — быстроногие из Коннемары, спринтеры до начала гимна. И мы до сих пор устремляемся к выходу.