Рэй Брэдбери
                             http://raybradbury.ru

                                Тет-а-тет
                         Tête-à-Tête
                                      2002

     Переводчик: Александр Чех

     Гуляя  однажды  летним вечером по дощатым
дорожкам   приморского   парка,   мы,   я  и  мой
приятель  Сид,  увидели  на одной из стоявших
возле  самой кромки прибоя скамеек знакомую
картину.
     -- Смотри, -- сказал я, -- и слушай.
     Мы стали смотреть и слушать.
     На    скамейке   сидела   старая   еврейская
чета,  ему лет семьдесят, ей -- лет шестьдесят
пять.    Они    громко   разговаривали,   горячо
жестикулируя и не слушая друг друга.
     -- Сколько раз тебе это можно говорить!
     --    Ты   мне   ничего   не   говорил!   Ничего,
слышишь?!
     --  Нет,  говорил!  Я  всю  жизнь  тебе  что-то
говорю!  И  таки  важные  вещи, если бы ты хоть
раз попыталась понять!
     --     Таки     важные,     послушайте    его!    --
возмутилась она. Да назови хотя бы одну!
     -- Начнем со свадьбы.
     -- Со свадьбы?!
     --  С  чего  же  еще?  Весь  этот бред, вся эта
неразбериха!
     -- И кто же в ней был виноват?
     -- Я могу доказать как дважды два...
     --    Не    надо   мне   ничего   доказывать!   Я
отказываюсь тебя слушать!
     И так далее, и так далее, и так далее.
     -- Жаль, диктофона нет, -- сказал я.
     --   Зачем  он  тебе?  --  усмехнулся  Сид.  --  Я
смогу воспроизвести их диалог слово в слово
в любое время дня и ночи!
     Мы продолжили прогулку.
     --  Они  сидят  каждый  вечер  на  этой самой
скамейке уже много лет!
     --  Да,  --  покачал  головой  Сид. -- Смех, да и
только.
     -- А мне от этого почему-то грустно.
     --  Грустно?  Брось ты! Они ужасно похожи на
героев    какого-нибудь    дешевого   водевиля
театра "Орфеум"!
     --     Тебе    действительно    нисколько    не
грустно?
     --  О  чем ты говоришь? Готов поспорить, они
женаты   уже   лет   пятьдесят.  Эта  перепалка
началась   еще   до   свадьбы   и  продолжилась
сразу, как только закончился медовый месяц.
     -- Они просто не слушают друг друга.
     --   Да,   но   они   делают   это   по   очереди!
Сначала она не слушает, потом он. Будь иначе,
они  тут же обратились бы в камень. Все точно
по Фрейду.
     -- С чего ты взял?
     --    Они    просто    выплескивают    все!    Не
остается      никаких      претензий,     никаких
страхов.  Спорю,  они  укладываются  спать, не
переставая   ругаться,   и   через  две  минуты
засыпают с улыбкой на губах!
     -- Ты полагаешь?
     --  То же самое происходило с моими дядей и
тетей, подобные баталии их только закалили.
     -- И сколько же лет они прожили?
     --     Тетушка     Фанни     и     дядюшка    Эйза?
Восемьдесят и восемьдесят девять.
     -- Так долго?
     --     Словесная     диета,     сам    понимаешь.
Еврейский    бадминтон:    он    подает    --   она
отбивает, она подает -- он отбивает. При этом,
конечно  же,  никто не выигрывает, но, заметь,
и не проигрывает.
     -- Я никогда об этом не задумывался.
     --      Ну      так     подумай.     Пойдем,     пора
подкрепиться.
     Мы    повернули    назад   и   направились   к
воротам парка.
     -- И еще одна вещь, -- сказал старик.
     -- И еще тысяча других вещей.
     -- А кто это считал? -- сказал он.
     --   А   вот   смотри.   Куда  я  положила  этот
список?
     -- Список! Кому нужны твои списки?
     -- Мне! Тебе не нужны, а мне нужны!
     -- Послушай...
     -- Дай мне договорить!
     --  И  так  до  бесконечности,  --  усмехнулся
Сид.
     Через пару дней он позвонил мне домой.
     -- Слушай, я раздобыл диктофон!
     -- Зачем?
     --   Ты   писатель,   я  писатель.  Пособираем
зерен для наших мельниц.
     -- Ну...
     -- Я за тобой заеду.
     Мы   вновь   отправились   на   прогулку   по
приморскому парку. Стоял на удивление тихий
и  погожий  калифорнийский  вечер, о каких мы
даже    не    рассказываем    родственникам    с
восточного  побережья  из  опасения,  что они
поверят и тут же заявятся в гости.
     -- Я ничего не хочу слышать!
     --    Замолчи!    Мне    надоели   твои   вечные
увертки!
     --  Да,  --  сказал  я,  прикрыв глаза. -- Все то
же.   Та   же   пара   и  тот  же  разговор.  Волан
по-прежнему  над  сеткой. Проигравших нет. Ты
и  вправду  собрался  записывать их разговор
на диктофон?
     --   А   что,   зря,   что   ли,   Дик  Трейси  его
изобретал?      [_Ты      и      вправду     собрался
	записывать их разговор на диктофон? -- А что,
зря,  что ли, Дик Трейси его 	изобретал?_ -- Дик
Трейси   --  частный  детектив,  герой  комикса
Честера Гулда (1900-1985), выходящего с 1931 г.]
     Когда   мы   медленно  подошли  поближе,  он
незаметно включил диктофон.
     -- Как же его звали? Ах, да -- Айзек!
     -- С каких это пор?
     -- Конечно, Айзек!
     -- Его звали Аароном!
     -- Да нет же! Это старшего звали Аароном!
     -- Нет, младшего!
     -- Кто тебе это сказал?
     -- Кто, как не ты!
     -- Как только у тебя язык поворачивается.
     -- Что, правда глаза колет?
     -- Да я докажу тебе как дважды два...
     -- Во дают! -- довольно хмыкнул Сид, проходя
мимо них с включенным диктофоном в кармане.

     
     
     И так раз, и другой, и третий.
     Потом   совершенно   неожиданно   скамейка
два вечера пустовала.
     На  третий  вечер  я  зашел  в находившийся
неподалеку  небольшой  кошерный  магазинчик
и,    указав    на   скамейку,   поинтересовался
судьбой     ее     завсегдатаев.    Имен    их    я,
разумеется,    не    знал.    Конечно,    конечно,
сказали  мне. Роза и Эл, Эл и Роза. А фамилия у
них  Штайн. Эл и Роза Штайн ходили сюда много
лет,   ни   единого  вечера  не  пропустили,  но
теперь  этому  конец. Эла уже нет. Такие дела.
Умер  во вторник. Вот скамейка и опустела, но
тут уж ничего не поделаешь.
     Хотя  я  и не был знаком с супругами Штайн,
это  известие  наполнило мое сердце грустью.
В    маленькой    местной    синагоге   я   узнал
название  крошечного  кладбища  и, испытывая
некоторое   смущение   и   не   вполне  понимая
зачем,  отправился  туда,  чувствуя  себя  так
же, как в ту далекую пору, когда я -- тогда еще
двенадцатилетний   гой  --  зашел  в  синагогу,
находившуюся  в  самом центре Лос-Анджелеса,
чтобы  разобраться,  а  каково  это  -- ощущать
себя частицей этой толпы поющих и молящихся
людей с покрытыми головами.
     Конечно же, она была там. Она сидела возле
камня,  на  котором  было  вырезано  его имя, и
говорила,    говорила,    говорила,    время   от
времени касаясь камня рукой.
     А что же он? Как и прежде, он ее не слушал.
     После  захода  солнца я отправился в парк.
При  виде  пустой  скамейки  сердце  заныло  у
меня еще сильнее.
     Но что я мог сделать?
     Я       позвонил      Сиду      и      задал      ему
один-единственный вопрос:
     -- Надеюсь, ты сохранил все эти пленки?

     
     
     В  один  из  последних  теплых вечеров мы с
Сидом    решили    прогуляться    по    кошерной
эспланаде,   где  помимо  прочего  можно  было
купить  совсем  недурное  пастрами и сладкие
ватрушки,  и вновь вышли к берегу, где стояло
никак  не  меньше  пары  дюжин  скамеек.  И тут
Сид неожиданно сказал:
     -- Хотел бы я знать...
     --  Это  ты  о  чем, Сид? -- спросил я, заметив,
что     он     смотрит     в    сторону    скамейки,
пустовавшей уже почти неделю.
     --   Посмотри,  --  он  взял  меня  под  руку.  --
Видишь эту старую женщину?
     -- И что же?
     --  Она  вернулась!  А  я-то  думал,  что с ней
что-то стряслось.
     -- Я это знаю, -- улыбнулся я.
     -- Ничего не понимаю! -- изумился он. -- Та же
скамейка, и говорит она не меньше прежнего...
     -- Все правильно.
     Скамейка была уже совсем недалеко.
     --   Странное   дело,   --   прошептал   он   еле
слышно.  --  Она,  похоже, разговаривает сама с
собой!
     --  Не  совсем  так,  --  покачал  я  головой. --
Прислушайся получше.
     --  Пожалуйста,  не  морочь мне голову! Кому
нужны  все  эти  твои,  с  позволения  сказать,
аргументы?   --   воскликнула  старая  женщина,
глядя  горящими  глазами  на пустую половину
скамейки.     --    Думаешь,    у    меня    их    нет?
Ошибаешься!    Послушай   лучше,   что   я   тебе
скажу!
     --    Это    тебя-то    я    должен   слушать?!   --
послышался  внезапно  мужской  голос. -- Как я
до этого дожил!
     --  Тот  же  голос!  -- изумился Сид. -- Это его
голос! Но он же умер!
     -- Все верно, -- кивнул я.
     --    Это   еще   не   все,   --   сказала   старая
женщина.   --  Посмотри,  как  ты  ешь.  Хоть  раз
посмотри!
     --  Легко  тебе  говорить.  --  Голос  старика
упал.
     -- Ну, так давай говори ты.
     Раздался щелчок. Сид перевел глаза вниз и
увидел,  что  старая  женщина  держит  в руках
диктофон.
     -- И еще одна вещь, -- сказала она.
     _Щелк._
     --   Почему   я   должен  все  это  терпеть?!  --
взмолился мужской голос.
     _Щелк._
     -- Интересно, что станется с тобою, когда я
скажу всю правду?
     Сид заглянул мне в глаза.
     -- Ты? -- спросил он.
     -- Я, -- признался я.
     -- Как? -- спросил он.
     --  Я  переписал  на  отдельную  кассету все
его  реплики  так,  чтобы  она успевала на них
ответить.  При  желании она может остановить
диктофон и выговориться вволю.
     -- Зачем ты это сделал?
     --   Я   увидел   ее  на  кладбище.  Она  что-то
говорила,    обращаясь    к    холодному   куску
мрамора,  но ответа не было. Я переписал твои
пленки,  все  эти его вопли и жалобы, и поздно
вечером  вернулся  на  кладбище. Она была все
еще   там,   она,   наверное,   осталась   бы  там
навсегда   и  умерла  бы  с  голоду.  Ответа  не
было.   Но   он  должен  был  быть!  Я  подошел  к
могиле,  включил  диктофон,  убедился,  что из
него     раздаются    вопли    старика,    вручил
диктофон   ей   и   тут  же  ушел.  Даже  не  стал
ждать,  пока  она начнет кричать в ответ. Он и
она,  она и он. Высокий голос и низкий, низкий
и  высокий.  Я  просто  ушел.  Прошлым  вечером
она   уже   сидела   здесь   на  скамейке  и  ела
ватрушку. Думаю, она собирается жить дальше.
Здорово, а?
     Сид прислушался к сетованиям старика:
     --   Сколько   же   это   будет  продолжаться?
Почему  я  должен  все это терпеть? Нет, пусть
мне кто-нибудь ответит! Я жду!
     --   Хорошо,   хорошо,  дорогой!  --  кричала  в
ответ старая женщина.
     Мы  с  Сидом  направились к выходу. Он взял
меня под локоть.
     --  Хоть ты и гой, -- сказал он, -- ты поступил
как  истинный еврей. Скажи, могу я что-нибудь
для тебя сделать?
     -- Да, пожалуй. Пастрами... Под водку.