Рэй Брэдбери
                             http://raybradbury.ru

                    Ole, Ороско! Сикейрос, si!
                          Ole, Orozco! Siqueiros, Si!
                                      2003

     Переводчик: Ольга Акимова

     Сэм    Уолтер    ворвался    в   мой   кабинет,
пристально     оглядел     все    коллекционные
постеры на моих стенах и спросил:

     --       Каких       ты       знаешь      знаменитых
мексиканских художников?

     --        Ривера,        --        ответил        я.       --
Мартинес-Дельгадо.

     -- А как насчет этого?

     Сэм швырнул мне на стол яркую папку.

     -- Прочти-ка!

     Я  прочел  то,  что  было написано большими
красными буквами.

     --  Сикейрос,  _si_,  Ороско,  _ole_.  -- И дальше. --
Галерея   "Гамбит".   Бойл-Хайтc.  У  них  на  том
берегу что, выставка Ороско-Сикейроса?

     --   Читай   то,   что  мелким  шрифтом,  --  Сэм
ткнул пальцем в брошюру.

     --  Выставка,  посвященная памяти великого
художника Себастьяна Родригеса, наследника
величайшего искусства Сикейроса и Ороско.

     --   Беру   тебя   с   собой,   --  сказал  Сэм.  --
Посмотри на дату.

     --  Двадцатое апреля. Черт, это ж сегодня, в
два. Черт, через час начало! Я не могу...

     --   Можешь.  Ты  ведь  эксперт  по  живописи,
верно?     Это     не     открытие,    а    закрытие.
Похороны.

     -- Похороны?!

     --   Художник,   Себастьян   Родригес,  будет
присутствовать, но только мертвый.

     -- Ты хочешь сказать, что?..

     --  Это поминки. Там будут его мать с отцом.
Придут   братья   и   сестры.  Кардинал  Махони
заскочит.

     --    Боже    правый,   неужто   он   был   таким
талантливым художником? Какие люди!

     --   Изначально   предполагалось   устроить
вечеринку,  но он упал и расшибся насмерть. И
вместо     того    чтобы    все    отменить,    они
притащили   туда   тело.   Так  что  теперь  это
будет   что-то   вроде   заупокойной  мессы  со
свечами и хористами в кружевах.

     -- Боже мой! -- произнес я.

     --  Вот  именно,  можешь  повторить  это  еще
раз.

     --     Боже     мой.    Заупокойная    месса    по
неизвестному  художнику  в  третьеразрядной
галерее где-то в мексикано-испано-еврейском
районе Бойл-Хайтс?

     --   Листай   дальше.   Ты   увидишь   на   этих
страницах дух Ороско и Сикейроса.

     Я перевернул несколько страниц и ахнул:

     -- Ничего себе!

     -- Вот именно, -- сказал Сэм.

     
     

     Мчась      по      автостраде,      ведущей      к
еврейско-испанскому   району   Бойл-Хайтс,   я
постоянно твердил себе:

     -- Этот парень гений! Где ты его откопал?

     -- В полиции, -- ответил Сэм, ведя машину.

     -- _Где?_

     --    У   копов.   Он   нарушил   закон.   Провел
несколько часов в КПЗ.

     -- Несколько часов? А что он натворил?

     --    Что-то   ужасное.   Невероятное.   Но   не
настолько,  чтобы  засадить  его  в кутузку. С
одной   стороны,   ужас,   с   другой   --   ничего
особенного. Посмотри наверх!

     Я поднял глаза.

     -- Видишь этот пролет наверху?

     -- Мост? Но мы его уже проехали! А что?

     -- Вот оттуда он и упал.

     -- Спрыгнул?

     -- Нет, упал. -- Сэм нажал на газ. -- Больше ты
ничего не заметил?

     -- Где?

     -- На том пролете. На мосту.

     --  А  что  я  должен  был  заметить?  Ты  ехал
слишком быстро.

     -- На обратном пути. Увидишь.

     -- Место, где он погиб?

     -- Место, где он пережил слой звездный час.
А _потом_ погиб.

     --  Место, где в него вселились духи Ороско
и Сикейроса?

     -- Ты попал в самую точку!

     Сэм свернул с автострады.

     -- Приехали!

     
     

     Это была не художественная галерея.

     Это была церковь.

     На  всех  стенах  развешаны яркие картины,
каждая      из      которых      была      настолько
потрясающа   в  своем  радужном  великолепии,
что  казалось, они взвиваются в небо языками
пламени.   Но   они   уступали   место   другому
пламени.   Две  или  три  сотни  свечей  горели
огромным      кольцом      вокруг      просторной
галереи. Они горели так уже несколько часов,
и  от  их  пламени  веяло  таким  летним зноем,
что  вы  сразу  забывали о том, что только что
пришли с апрельского холода.

     Сам  художник  тоже  находился  там, но был
занят  своим  новым делом: наполнял вечность
тишиной.

     Он  лежал  не в тесном гробу, а на облачном
возвышении,   покрытом   белоснежной  тканью,
которое,  казалось,  парит вместе с ним среди
созвездий      огней,      всколыхнувшихся     от
дуновения    из    боковой   двери,   в   которую
только что вошел служитель церкви.

     Я   сразу   узнал   его   лицо.  Карлос  Хесус
Монтойя,  пастырь  огромного  овечьего стада
латиносов,    по    ту    и   другую   стороны   от
пересохшего       русла       обмелевшей      реки
Лос-Анджелес-Ривер.         Священник,        поэт,
искатель  приключений  в  тропических лесах,
разбивший сердца десяти тысяч женщин, герой
журнальных    заголовков,    мистик,    а    ныне
критик   в   "Арт   ньюс   квотерли",   он   стоял,
словно  капитан  на  носу  утопающего  в  огне
корабля,  окидывая  взором  стены, на которых
были   развешаны   еще   никому   не  известные
фантазии Себастьяна Родригеса.

     Я  взглянул  туда,  куда  смотрел он, и тихо
присвистнул.

     -- Что такое? -- шепнул Сэм.

     -- Эти картины, -- сказал я, повышая голос, --
вовсе не живопись. Это цветные фотографии!

     -- Тс-с-с! -- прошипел кто-то.

     -- Замолчи, -- прошептал Сэм.

     -- Но...

     --  Так  и  задумано. -- Сэм нервно оглянулся
по   сторонам.   --  Сначала  фотографии,  чтобы
возбудить     любопытство    зрителей.    Потом
настоящие      картины.      Двойная     премьера
выставки.

     --  Однако, -- сказал я. -- Как фотографии они
просто великолепны!

     -- Тс-с-с, -- прошипел кто-то еще громче.

     Великий  Монтойя  уставился на меня через
море знойного огня.

     -- Блестящие фотографии, -- прошептал я.

     Монтойя   прочитал   это   по  моим  губам  и
величественно    кивнул,   как   тореро   перед
корридой в Севилье.

     --    Постой!    --   сказал   я,   что-то   смутно
припоминая.  --  Эти  картины.  Я  их  уже где-то
видел!

     Карлос    Хесус   Монтойя   снова   устремил
взгляд на стены.

     --   Уходим,   --   прошипел  Сэм,  подталкивая
меня к двери.

     --  Подожди!  --  сказал  я. -- Не сбивай меня с
мысли.

     --  Идиот,  -- чуть не закричал Сэм, -- тебя же
убьют!

     Монтойя   прочитал   это   по   его   губам  и
подтвердил едва заметным кивком.

     -- За что меня убивать? -- спросил я.

     -- Ты слишком много знаешь!

     -- Я ничего не знаю!

     --   Знаешь!   _Andale!   Vamoose!_   [  Давай!  Поспеши!
(исп.)]

     И мы уже собрались выйти из знойного лета
в  апрельский  холод,  но в дверях нас смыло в
сторону       волной      плача,      за      которым
последовали   и   плакальщицы:   темная  толпа
рыдающих женщин в черных платках.

     --    Родственники    так    не   убиваются,   --
заметил Сэм. -- Это бывшие любовницы.

     Я прислушался.

     -- Точно.

     Послышался   другой   плач.   Вошли   другие
женщины,  менее изящные и более толстые, а за
ними    --    важный   джентльмен,   спокойный   и
благородный, как знаменосец.

     -- Родственники, -- сказал Сэм.

     -- Так мы уходим или нет?

     --   Это   кульминация.   Я   хотел,   чтобы  ты
ничего    не    пропустил   и   увидел   все   как
сторонний  наблюдатель, непредвзято, прежде
чем поймешь, как все обстоит на самом деле.

     --  И сколько ты просишь за весь этот мешок
с дерьмом?

     --    Это    не    дерьмо.    Всего   лишь   кровь
художника, его фантазии и вероятные отклики
критиков -- хорошие или плохие.

     -- Дай мешок. Я накидаю тебе этого добра.

     --   Нет.  Зайди  еще  раз  внутрь.  Взгляни  в
последний  раз  на убитого гения и на истину,
что вскоре будет извращена.

     --   Такие   слова   от  тебя  обычно  слышишь
поздним  субботним вечером, когда ты сидишь,
не раздеваясь, за пустой бутылкой.

     --   Сегодня  не  суббота.  А  бутылка  --  вот.
Выпей.    Сделай    последний    глоток,    брось
последний взгляд.

     Я  пил,  стоя в проеме двери, через которую
чувствовалось   знойное   дыхание  страдного
лета, пахнущего горячим свечным воском.

     Где-то там, в глубине, Себастьян тихо плыл
на  своем  белоснежном  корабле. Где-то вдали
слышалось щебетание хора мальчиков.

     
     

     Когда    мы    мчались    по    автостраде,    я
догадался:

     -- Я знаю, куда мы едем!

     -- Тс-с-с, -- сказал Сэм.

     --     Туда,     откуда     прыгнул     Себастьян
Родригес.

     -- _Упал!_

     -- _Упал_ и разбился насмерть.

     -- Смотри в оба. Мы почти на месте.

     --  Точно!  Езжай  помедленнее. Господи. Вот
же они!

     Сэм сбавил скорость.

     --  Подними  голову,  --  сказал  я.  --  Боже, я,
наверное, сошел с ума. Смотри!

     -- _Смотрю!_

     Они   действительно   были   там,   на  стене
мостового пролета над дорогой.

     --  Это  же  картины  Себастьяна, которые мы
видели в галерее!

     -- То были фотографии. А это -- настоящие.

     Они  действительно  были настоящие: более
яркие,   более   масштабные,   необыкновенные,
потрясающие, бунтарские.

     -- Граффити, -- наконец, выдохнул я.

     --   Но   _какие_   граффити,   --   заметил  Сэм,
завороженно  глядя  вверх,  словно  на витраж
собора.

     -- Почему ты не показал мне их сначала?

     --  Ты  и  так  их  видел,  но  периферическим
зрением и на скорости шестьдесят миль в час.
А сейчас разглядел их по-настоящему.

     -- Но почему только сейчас?

     --     Мне     не     хотелось,     чтобы    в    эту
фантастическую  тайну вклинилась обыденная
реальность.  Я  хотел дать тебе ответы, чтобы
ты мог домыслить все безумные вопросы.

     --  Фотографии  в галерее или граффити там,
на  пролете  моста.  Что  первично: курица или
яйцо?

     --   Наполовину   курица,   наполовину  яйцо.
Месяц  назад  отец  Монтойя  ехал  на  большой
скорости  и  заметил  эти  чудесные творения,
он был так поражен, что потерял управление и
чуть не попал в аварию.

     --    И    он    стал    первым   коллекционером
придорожных   благовещений   и  божественных
откровений Себастьяна? -- догадался я.

     --  Совершенно  верно!  Наглядевшись на все
эти       латиноамериканские      красоты,      он
развернулся       и       бросился      домой      за
фотоаппаратом.     Полученные    снимки    были
настолько          потрясающими,         настолько
притягивающими  взгляд  и  берущими  за душу,
что   у  Монтойи  родился  гениальный  проект.
Поскольку          большинство         людей         с
пренебрежением        относятся       к       любым
придорожным      граффити,     почему     бы     не
развесить  пламенеющие фантазии Себастьяна
на  стенах  галереи, чтобы распалить желания
и    кошельки?    А   потом,   когда   отказаться,
передумать    или    потребовать   назад   свои
деньги  будет  уже  слишком  поздно, устроить
великое  разоблачение:  "Если вы думаете, что
все  эти  галерейные моргалки -- дары божьи, --
завоет   Монтойя,   --   откройте   глаза,  когда
будете   проезжать  по  автостраде  сто  один,
под     мостом    восемьдесят    девять".    Итак,
Монтойя   повесил   фотографии,   эти   окна   с
видом   на   бурлящую   жизнь,  и  приготовился
огорошить  голой правдой критиков, когда те,
ни  о  чем  не догадываясь, будут все сидеть в
этой лодке. Проблема была лишь в том, что...

     --   Себастьян   упал   с   моста  прежде,  чем
начался спектакль?

     -- Упал и подмочил свою репутацию.

     --   А   я  думал,  смерть  увеличивает  шансы
художника на известность.

     --  Иногда  да,  а  иногда нет. С Себастьяном
вышел  особый  случай.  Сложный случай. Когда
Себастьян упал...

     -- А кстати, как его угораздило?

     --  Он  висел  вниз  головой,  перекинувшись
через  перила моста, и рисовал, пока какой-то
приятель держал его за ноги, но тут приятель
чихнул    и...   да-да,   он   чихнул   и   выпустил
Себастьяна из рук.

     -- Боже мой!

     --  Никто  не  хотел рассказывать правду ни
его   родственникам,   ни   кому-либо  другому.
Надо  же  так! Висеть вверх тормашками, рисуя
противозаконные граффити, и разбиться, упав
в           поток           машин.           Происшествие
зарегистрировали    как    аварию   мотоцикла,
хотя   никакого   мотоцикла   так  и  не  нашли.
Преступную  краску  с  его  рук  смыли  еще  до
прибытия      коронера.     Так     что     Монтойя
остался...

     --   ...в  галерее,  полной  никому  не  нужных
фотографий.

     --    Нет!    В    галерее,    полной   бесценных
свидетельств        жизни        и        творчества
художника-маргинала, умершего слишком рано,
но      зато,     слава     богу,     остались     эти
вдохновенные  фотографии,  за  которые можно
будет       просить      фантастическую      цену!
Кардинал Махони дал официальное разрешение
на   публикацию,  и  цены  вообще  взлетели  до
небес.

     --    Так    что   же,   никто   до   сих   пор   не
рассказал, где находятся оригиналы?

     --      Никто     и     не     расскажет.     Родные
предупреждали  своего  мальчика: не играй на
шоссе  --  а смотри, как вышло! Вероятно, яркое
торжество  в  честь  Себастьяна  на  выставке
его   фотографий  они  еще  переживут,  но  вот
мост  восемьдесят  девять  на автостраде сто
один...   после   его   смерти  он  стал  для  них
слишком    печальным    зрелищем   и   чересчур
коммерческим.    И   тогда   Монтойя   придумал
зажечь   тысячу   свечей   и   создать  церковь
Святого Себастьяна.

     -- Сколько людей знают эту историю?

     --  Монтойя,  владелец  галереи, может быть,
пара  тетушек-дядюшек.  Ну и мы с тобой. Никто
не    выпустит   кошку   из   мешка,   чтобы   она
перебежала     шоссе.     Так    мама    говорила.
Протяни-ка  руку  на заднее сиденье. Пощупай.
Ну, что?

     Я протянул руку назад и пощупал.

     -- Похоже на три ведра.

     -- А еще?

     Я снова пошарил рукой.

     -- Большая кисточка!

     -- Значит что?

     -- Три ведра с краской!

     -- Верно!

     -- Но зачем?

     --   Чтобы  закрасить  придорожные  шедевры
Себастьяна Родригеса.

     -- Закрасить все эти бесценные фрески? Для
чего?

     --  Если мы их оставим, кто-нибудь случайно
обратит     на     них     внимание,    сравнит    с
фотографиями   в   галерее,   и   наша   песенка
спета!

     --  Весь  мир  узнает,  что он был всего лишь
безбашенным         смельчаком,        рисовавшим
граффити на шоссе?

     --  Или начнет гоняться за его гениальными
произведениями,    и    на    дороге   возникнут
аварии  или  пробки  из-за  толпы зевак. Ни то,
ни другое не приемлемо.

     Я   долго  смотрел  на  ярко  разрисованный
пролет моста.

     --    А    кто    будет   закрашивать   всю   эту
живопись?

     -- Я! -- ответил Сэм.

     -- И как же ты будешь это делать?

     --   Ты  будешь  держать  меня  за  ноги  вниз
головой,  а  я буду замазывать. Только сперва
высморкайся. Никаких чиханий.

     --  Сикейрос,  _nada_ [** Ничто (исп.)], Ороско, _no_
[Нет (исп.)]?

     -- Точно. Можешь повторить это еще раз.

     Я повторил эти слова трижды. Но про себя.