Человек в картинках-II. Рассказ Рэя Брэдбери
Переводчик: Н. Аллунан

 

На этой странице полный текст рассказа «Человек в картинках-II». Рэй Брэдбери.RU содержит самый полный и тщательно отсортированный каталог повестей и рассказов писателя.

Версия для печати

Простой текст

Другой перевод:

Разрисованный (А. Сырова)

Рассказ вошёл в сборники:





« Все рассказы Рэя Брэдбери

« Сборник ста лучших рассказов


The Illustrated Man (другой рассказ!)

1950

— Спешите видеть! Человек в картинках! — выкрикнул зазывала, и мистер Уильям Филип Фелпс, человек-толпа, встал во весь рост на помосте, скрестив руки на груди.

На его теле жил своей жизнью целый мир. Его выдающийся живот оккупировали великаны, вокруг пухлой, почти женской груди выписывали виражи пучеглазые драконы. Пупок был ртом чудища с глазами-щелками — ртом похотливым, сосущим, беззубым, как у ведьмы. А в укромных уголках и пещерах шныряли порождения ночи, их полные злобы и зависти глазки таращились из-под мышек, горели в сплетении виноградных лоз и стелющегося плюща.

Мистер Уильям Филип Фелпс стоял на помосте для цирковых уродцев и смотрел на толпу тысячью недобрых павлиньих глаз. Вдалеке, на другом конце усыпанного опилками поля, он увидел свою жену, Элизабет. Она проверяла билеты у входящих посетителей, поглядывая на серебряные пряжки их ремней.

На руках мистера Уильяма Филипа Фелпса были вытатуированы розы. Когда он заметил, с каким интересом смотрит его жена на мужчин в толпе, розы съежились и увяли, словно лишившись солнечного света.

Год назад, когда он привел Элизабет в бюро регистрации браков и смотрел, как она медленно выводит свою подпись на бланке, его кожа была девственно чиста. Охваченный внезапным ужасом, Уильям Филип Фелпс оглядел себя. Как он дошел до такого? С чего все началось?

Началось со скандалов, продолжилось обжорством и закончилось разрисованной кожей. Летними ночами между ним и Элизабет разыгрывались нешуточные битвы. Ее голос обрушивался на него будто вой трубы. И тогда он уходил и ел. Он съел тысячи хот-догов, десять миллионов гамбургеров, целый лес зеленого лука, выпил оранжевые океаны апельсинового сока. Мятные леденцы подменили его кости и сделали их огромными, как у бронтозавра, гамбургеры раздули брюхо до размеров аэростата, а сердце перекачивало клубничный лимонад. И в конце концов вес Уильяма Филипа Фелпса перевалил за три сотни фунтов.

— Уильям Филип Фелпс, — заявила Элизабет на одиннадцатом месяце супружества, — ты жирный кретин.

Это было в тот день, когда хозяин бродячего цирка вручил ему голубой конверт со словами:

— Извини, Фелпс. С таким брюхом ты мне не нужен.

— Но ведь я всегда был твоим лучшим установщиком шатров...

— Был. Теперь ты просто обуза. Ты не справляешься с работой.

— Тогда давай я буду Толстяком.

— Толстяк у меня есть. Толстяков вообще найти нетрудно, их как грязи. — Хозяин окинул его цепким взглядом. — Хотя... кое-что я все же могу тебе предложить. С тех пор, как в прошлом году умер Вернисаж Смит, среди наших уродцев больше нет Татуированного...

После этого разговора прошел месяц. Четыре короткие недели. Кто-то рассказал Уильяму Фелпсу о мастерице татуировок, которая жила где-то в Висконсине. Эта старуха туго знает свое дело, сказали ему. Если идти по грунтовке, у реки свернуть направо, а потом налево...

Там был золотой луг, обласканный солнцем. Красные цветы склонялись под ветром, будто кивали Уильяму Фелпсу, когда он шел через луг к старой хижине. Казалось, лачуга простояла тут много лет, и миллионы дождей превратили ее в то, чем она теперь стала.

За дверью оказалась комната, пустая и безмолвная. А посреди комнаты сидела древняя старуха.

Ее веки были стянуты просмоленной ниткой. Ноздри зашиты вощеным шпагатом. Уши ее тоже были зашиты. Словно иголка-стрекоза хорошенько поработала над всеми ее чувствами. Старуха сидела неподвижно, одна в безликой комнате. Желтый пол хижины был покрыт толстым слоем пыли, который оставался нетронутым уже много недель. Если бы старуха пошевелилась, в пыли остался бы след, но она не двигалась. Ее руки были похожи на хрупкие, покрытые ржавчиной инструменты. Ее босые ступни были облеплены грязью, будто обуты в галоши. А рядом, у ее ног, стояли склянки с краской — красной, лазоревой, бурой, желтой... Только тишина, шепотки и старуха. И крепкие стежки надежно сохраняют все это как оно есть.

Лишь рот ее оставался свободным, и рот этот приоткрылся.

— Входи. Садись. У меня редко бывают гости.

Уильям Филип Фелпс остался стоять.

— Ты пришел за картинками, — пискляво сказала старуха. — У меня есть, что показать тебе. Картинка, какой еще никто не видывал. — Она протянула ему ладонь и постучала по ней пальцем. — Гляди!

На ее ладони был портрет Уильяма Филипа Фелпса.

— Это же я!.. — ахнул он.

Крик старухи заставил его остановиться уже на пороге.

— Не убегай!

Уильям Фелпс вцепился в дверной косяк, да так и остался стоять, не решаясь повернуть к ней лицо.

— Это же я... я... на твоей ладони...

— Ты там уже пятьдесят лет.

Старуха ласково, будто кошку, поглаживала картинку. Снова и снова.

Он обернулся.

— Так это — старая татуировка... — Медленно, с опаской, он приблизился к старухе, наклонился, чтобы разглядеть картинку получше. Придержал ее руку за трясущийся палец, погладил рисунок. — Старая... Не может быть! Ты не знаешь меня, я не знаю тебя. И твои глаза — они же зашиты...

— Я ждала тебя, — сказала старуха. — Как и многих других. — Она продемонстрировала ему свои руки до самых плеч, свои ноги. Ее конечности были будто подлокотники старинного кресла. — Это портреты тех, кто уже приходил ко мне. А есть и другие — там нарисованы те, кто придет сюда за следующие сто лет. Вот ты — ты пришел.

— Откуда ты знаешь, кто я? Ты же не видишь!

— Я чувствую тебя. От тебя разит слонами, львами и тиграми. Расстегни рубашку. Я нужна тебе. Не бойся. Мои иголки чистые, как пальцы врача. Я разрисую тебя и снова буду ждать следующего, кто пройдет долгий путь, чтобы разыскать меня. А когда-нибудь — может, до той поры минует сотня весен — я просто уйду в лес, туда, где растут грибы, белые и бледные, и лягу на землю. А когда сойдет снег, на том месте не останется ничего. Только расцветет крошечный василек.

Уильям Фелпс начал расстегивать манжеты.

— Мне ведомо далекое прошлое, единственное настоящее и будущее, которое всегда дальше прошлого, — прошептала старуха. Взгляд ее слепых глаз был прикован к пустоте, лицо обращено к гостю, которого она не могла видеть. — Все они — на моем теле. И я нарисую их на твоем. Ты будешь единственный настоящий Человек в Картинках во всем мире. Я подарю тебе особенные рисунки, ты никогда не сможешь их забыть. Картины будущего появятся на твоем теле.

Ее иголка вонзилась в его кожу.

Той же ночью он примчался назад, опьяненный ужасом и восторгом. О, как быстро старая ведьма-грязнуля покрыла его разноцветными красками, исколола узорами. Целый день, очень длинный день, жалила его серебряная змея, а к вечеру его тело превратилось в портретную галерею. Он выглядел так, словно попал под типографский пресс и превратился в живую гравюру. Тролли и кроваво-красные динозавры, словно трико, облепили его.

— Гляди! — крикнул он жене и расстегнул рубашку.

Элизабет подняла голову от туалетного столика, уставленного косметикой, и посмотрела на мужа. Он стоял посреди их трейлера, их дома на колесах, и лампочка без абажура освещала его грудь, покрытую невероятными узорами. Когда он сгибал руки, полудевы-полукозы на его бицепсах принимались скакать. Его жирные подбородки служили пристанищем заблудшим душам: стоило ему пошевелить головой, и бесчисленные множества крошечных скорпионов, жуков, мышей сталкивались, цеплялись, прятались, высовывались на миг, чтобы тут же снова исчезнуть...

— Боже, — произнесла Элизабет. — Я — жена циркового уродца.

И она выбежала из трейлера, оставив мужа наедине с зеркалом. Зачем он пошел на это, зачем позволил разрисовать себя? Конечно, чтобы не остаться без работы, но не только. Гораздо больше ему хотелось прикрыть жир, который пропитал его до костей. Спрятать его под покровом красок и чудес, спрятать от Элизабет, а главное — от себя самого.

Он вспомнил, что сказала ему старуха на прощанье. Две наколки из тех, что сделала она на его теле, были особенные. Одна — на груди, другая — на спине. Старуха не позволила ему взглянуть на них, заклеила пластырем.

— На эти тебе смотреть нельзя, — сказала она.

— Почему?

— Пока — нельзя. На этих картинках будущее. Если посмотришь на них сейчас, они испортятся. Они еще не готовы. Я ввела краски тебе под кожу, а довершит дело твой пот. Он дорисует твое будущее. Пот и то, что у тебя в голове. — Ее беззубый рот расплылся в ухмылке.— Если хочешь, объяви всем: великое открытие! В субботу вечером! Спешите видеть — Человек в Картинках обнажит первую из сокрытых татуировок! На этом можно неплохо заработать, брать за вход в балаган как за вход на вернисаж. Скажи всем, что у тебя есть татуировка, которую еще никто не видел, даже ты сам. Самая диковинная картина с начала времен. Она почти живая. И пророческая. Барабанная дробь, фанфары... и ты встаешь во весь рост и срываешь покров с картины.

— Это может сработать, — сказал он.

— Но открой только ту картинку, что на груди, — предупредила старуха. — Вторая должна оставаться под пластырем до следующей недели. Ты понял меня?

— Сколько я тебе должен?

— Ничего, — ответила старуха. — С меня хватит и того, что ты будешь разгуливать с моими картинками. Следующие недели две я буду сидеть и думать, какая я мастерица: мои картинки сами подстраиваются под того, на ком нарисованы, и под то, что у него внутри. А теперь поди прочь из моего дома и забудь сюда дорогу. Прощай.

 

— Спешите видеть! Великое открытие!

Ветер трепал красные буквы: «Это не обычные татуировки! Это настоящая живопись! Художник превзошел Микеланджело! Вход 10 центов».

И вот час настал. Суббота, вечер. Толпа, словно многоногое животное, топчется на желтых опилках.

— Через минуту в шатре, что у меня за спиной, — хозяин цирка ткнул картонным рупором себе через плечо, — мы откроем для всеобщего обозрения таинственный портрет, вытатуированный на груди Человека в Картинках! Ровно через неделю, на том же месте, в тот же час, мы обнажим татуировку на спине Человека в Картинках! Приходите и приводите своих друзей!

Раздалась сбивчивая барабанная дробь.

Мистер Уильям Филип Фелпс спрыгнул с помоста и скрылся в шатре. Толпа потянулась внутрь, где их уже ждал Человек в Картинках. Он возвышался на очередном помосте, оркестр наяривал развеселую мелодию.

Уильям Фелпс отыскал глазами жену. Она смешалась с толпой, словно чужая, незнакомая женщина, одна из многих, кто пришел поглазеть на уродца. На лице ее застыло выражение снисходительного любопытства. Все-таки это был ее муж, а картинка у него на груди — его тайна, неизвестная ей. На этот вечер Уильям Фелпс сделался центром суматошной, шумной вселенной цирка, и от этого на душе у него было легко, это согревало его, возносило на седьмое небо. Даже остальные цирковые уродцы — Скелет, Мальчик-тюлень, Йог, Колдун и Дирижабль — затерялись в толпе.

— Леди и джентльмены, час настал!

Крещендо фанфар оборвалось в высшей точке, палочки выбили дробь на тугой яловой коже барабана.

Мистер Уильям Филип Фелпс позволил плащу упасть с плеч. Динозавры, тролли, полуженщины-полузмеи на его коже съежились под лучами безжалостно яркого света.

Толпа ахнула, загудела.

«Несомненно, мир еще не видывал такого Татуированного», — бормотала она.

Глаза диковинных тварей, казалось, горели красным и синим огнем, подмигивали, жмурились. Розы на кистях рук будто бы источали сладкий аромат. Тираннозавры на ноге Человека в Картинках становились на дыбы, и вой трубы под жарким парусиновым небом шатра был воинственным ревом, вырвавшимся из алой пасти доисторического чудовища.

Мистер Уильям Филип Фелпс был ожившей кунсткамерой. В морях краски цвета индиго плескались рыбы. В лучах желтых солнц искрились фонтаны. Древние замки возвышались посреди полей спелой пшеницы. Ракеты прожигали себе путь сквозь космическое пространство мышц и плоти. Малейший вдох Уильяма Филипа Фелпса грозил концом света для нарисованной вселенной. Он купался в восхищении публики, он стоял, будто охваченный пламенем, и татуированные создания шарахались от огня, от жаркого дыхания его гордыни.

Хозяин цирка взялся за краешек пластыря. Толпа подалась вперед, затаив дыхание в душной и огромной пустоте ночного шатра.

— Вы еще ничего не видели! — выкрикнул хозяин.

Пластырь отделился от кожи.

В первое мгновение ничего не произошло. За этот миг Человек в Картинках успел испугаться, что великое открытие обернулось страшным и непоправимым провалом.

Потом публика издала глухой, низкий стон.

Хозяин отпрянул, глаза его застыли.

А еще через миг где-то далеко, в задних рядах толпы, раздался женский крик и тут же перешел в плач. Рыдания не прекращались.

Человек в Картинках медленно опустил голову и поглядел на свою обнаженную грудь и живот.

Он увидел такое, что розы на его руках в миг потеряли цвет и засохли. Все обитатели его нарисованной вселенной съежились, втянули головы в плечи, сморщились от арктического холода, который толчками растекался от его сердца, замораживал и губил их. Его руки невольно потянулись к рисунку, которого не могло быть — рисунок жил, двигался, трепетал. Это было все равно что заглянуть в маленькую комнатушку и ненароком подсмотреть кусок чьей-то жизни, такой невероятный, такой интимный, что никто не смог бы поверить и каждый обратился бы в бегство, чтобы не видеть этого больше.

Там были нарисованы Уильям Филип Фелпс и его жена, Элизабет.

И он убивал ее.

На глазах у тысяч зрителей в темном шатре посреди заросшего дремучими лесами штата Висконсин Уильям Филип Фелпс убивал свою жену.

Его огромные, расписанные цветами руки сжимались на горле Элизабет, и он убивал ее, убивал, убивал. Целую минуту без остановки он убивал ее. Это происходило на самом деле. На глазах у зевак он прикончил ее, и страшная тоска охватила его. Он едва не кинулся прямо в толпу. Шатер громко хлопал на ветру, словно крыло гротескно-огромной летучей мыши. Последним, что услышал Человек в Картинках, были рыдания женщины, где-то далеко-далеко, по ту сторону потерявшей дар речи толпы.

Рыдала Элизабет, его жена.

Ночью в постели он истекал потом, плавал в собственном поту. Шум цирковой жизни почти не доносился сюда. Жена затихла на другой кровати. Уильям Фелпс ощупал свою грудь. Его заставили снова заклеить рисунок пластырем. Пластырь был гладким на ощупь.

Тогда, на помосте, он потерял сознание. Когда очнулся, на него орал хозяин цирка:

— Почему ты не сказал, что там нарисовано?!

— Я не знал, я правда не знал, — отвечал Человек в Картинках.

— Господи Иисусе! Ты напутал всех до чертиков. Ты напугал до чертиков Лиззи, напугал до чертиков меня! О боже, да где ты только обзавелся этой треклятой татуировкой? — Его передернуло. — А теперь проси прощения у Лиззи.

Жена стояла рядом.

— Прости, Элизабет, — проговорил Уильям Фелпс слабым голосом, не открывая глаз. — Я не знал.

— Ты сделал это нарочно, — сказала она. — Чтобы напугать меня.

— Я не хотел...

— Или ты избавишься от этой татуировки, или я ухожу.

— Элизабет...

— Ты слышал, что я сказала. Сведи ее, или я увольняюсь из цирка.

— Да, Фил, — вмешался хозяин. — Именно так дела и обстоят.

— Ты потерял прибыль? Зрители потребовали вернуть деньги?

— Дело не в деньгах, Фил. Едва разойдутся слухи о вчерашнем, сюда повалят сотни людей Но в моем цирке такой дряни не будет! Ты избавишься от татуировки. По-твоему, это было смешно, Фил?

Уильям Фелпс заворочался в душной постели. Нет, он и не думал смеяться. Ему было не до смеха. Он сам был напуган не меньше других. Это не смешно. Зачем, зачем маленькая ведьма-грязнуля это сделала? И как ей удалось? Она нанесла рисунок на кожу, прежде чем заклеить? Нет, она же говорила, что картинка не закончена. «То, что у тебя в голове, и твой пот дорисуют ее», — сказала старуха.

Что ж, он поработал на славу.

Но в чем тогда смысл? И если ли он вообще? Уильям Фелпс не хотел никого убивать. Не хотел убивать Элизабет. Почему эта дурацкая картинка появилась на его теле, будто огненные письмена?

Он осторожно, почти украдкой прикоснулся к коже там, где была спрятана картинка. Потом надавил покрепче. Это место явно было слишком горячим. Он почти чувствовал, как там, под пластырем, он снова и снова убивает свою жену, всю ночь напролет.

«Но я же не хочу убить ее, — попытался он убедить себя, поглядев туда, где на отдельной кровати лежала Элизабет. — Или все же хочу?»

— Что тебе?! — рявкнула она.

— Ничего, — ответил он, помолчав. — Спи.

 

Мастер с жужжащей машинкой в руке подался вперед.

Пять баксов за дюйм. Свести татуировку стоит дороже, чем наколоть. Так, ну-ка сними пластырь.

Человек в Картинках подчинился.

Мастер отпрянул.

— Господи! Неудивительно, что ты хочешь от нее избавиться. Жуть какая! — Он щелкнул переключателем на машинке. — Готов? Больно не будет.

Хозяин ярмарки стоял тут же, в хлопающей на ветру палатке. Через пять минут мастер выругался и сменил насадку. Через десять — вместе со стулом отодвинулся от клиента и почесал в затылке. Минуло еще полчаса. Мастер встал, велел Уильяму Филипу Фелпсу одеваться и стал собирать инструменты.

— Погодите-ка, — сказал хозяин цирка. — Вы же ничего не сделали!

— И не сделаю.

— Я плачу вам хорошую цену. В чем дело?

— Ни в чем, вот только чертова наколка не желает сходить. Будто въелась до самых костей.

— Бред!

— Мистер, я зарабатываю своим ремеслом уже тридцать лет и ни разу не видел ничего подобного. У нее глубина не меньше дюйма.

— Но я хочу от нее избавиться! — закричал Человек в Картинках.

Мастер покачал головой.

— Есть только один способ сделать это.

— Какой?

— Возьми нож и вырежи ее с мясом. Долго ты после этого не протянешь, но от татуировки избавишься.

— Эй! Вернитесь!

Но мастер уже уходил прочь.

 

Снаружи доносился гул субботней толпы, ожидающей представления.

— Много народу собралось, — сказал Человек в Картинках.

— Но они не увидят того, на что пришли поглазеть, — ответил хозяин цирка. — Ты не выйдешь к публике без пластыря. А теперь стой смирно, я хочу взглянуть на ту картинку, что у тебя на спине. Может быть, мы устроим им обещанное открытие, только другое.

— Старуха сказала, что надо подождать еще примерно неделю. Что нужно время, чтобы узор проявился.

Раздался тихий треск — это хозяин сорвал со спины Человека в Картинках кусок белой материи.

— Что там? — выпалил мистер Фелпс, пытаясь изогнуться.

Хозяин цирка вернул пластырь на место.

— Да парень, Татуированный из тебя ни к черту. Как ты мог позволить старой бестии так обойтись с собой?

— Я не знал, кто она.

— На этот раз она точно над тобой посмеялась. Там нет никакого рисунка. Вообще ничего. Чистая кожа.

— Картинка проявится. Вот увидишь.

Хозяин расхохотался.

— Договорились. Идем. Покажем толпе, на худой конец, хоть часть тебя.

 

Вокруг была ночь. Он возвышался посреди нее — нелепый, жуткий гигант, — вытянув руки! словно слепой, чтобы удержать равновесие, а мир угрожающе раскачивался, норовил сбить его с ног, закружить, опрокинуть в зеркало, перед которым он стоял. На туалетном столике были расставлены склянки с перекисью, кислотами, лежали серебряные бритвы и квадратные куски наждачной бумаги. Человек в Картинках пробовал все по очереди. Он пытался вытравить отвратительную татуировку с кожи на груди, пытался соскоблить ее.

Он не сразу понял, что кто-то стоит у него за спиной, в распахнутой двери трейлера. Было три часа утра. Он чувствовал слабый запах пива. Жена вернулась из города. Он слышал ее тихое дыхание. Он не обернулся.

— Элизабет?

— Лучше избавься от нее, — проговорила она глядя, как муж трет грудь наждачной бумагой.

И вошла.

— Я не хотел, чтобы она была такой, — сказал он.

— Хотел. Ты так и задумывал.

— Нет.

— Я хорошо знаю тебя, — сказала она. — О, я знаю, как ты меня ненавидишь. Что ж, это ничего. Я тоже ненавижу тебя. Уже очень давно ненавижу. Господи, когда ты только начинал жиреть, неужели ты думал, что кто-нибудь будет любить тебя таким? Я могла бы просветить тебя насчет ненависти. Почему ты не спросишь меня?

— Оставь меня в покое.

— Ты выставил меня на посмешище! Перед огромной толпой!

— Я не знал, что под пластырем.

Она обошла вокруг стола. Руки ее были уперты в бока. Она говорила, обращаясь к стенам, к столу, ко всему, что вокруг. И Уильям Филип Фелпс подумал: «Или я все же знал? Кто создал этот рисунок, я или ведьма? Кто сделал его таким? Каким образом? Неужели я и вправду желаю ей смерти? Нет! И все же...»

Он смотрел, как жена подходит все ближе и ближе, надвигается на него, видел, как вздулись от крика жилы на ее шее. Он такой, он сякой, он плохой, хуже некуда! Он лжец, он прожектёр, жирный, ленивый урод, сущий ребенок. Неужели он думает, что способен соперничать с хозяином или установщиками шатров? Неужели он думал, что прекрасен и грациозен, неужели он считал себя ходячим шедевром Эль Греко? Да Винчи, вот потеха! Микеланджело! Что за вздор!

Она вопила. Она скалилась.

— Так знай, своими угрозами ты не заставишь меня прожить жизнь с человеком, которому я не позволю прикасаться ко мне своими грязными лапами! — с торжеством в голосе подвела она черту.

— Элизабет...

— Что — Элизабет?! Я знаю, что ты задумал. Ты сделал эту татуировку, чтобы запугать меня. Ты думал, что я не осмелюсь уйти от тебя. И напрасно!

— В следующую субботу будет второе великое открытие, — сказал он. — Ты будешь гордиться мной.

— Гордиться! Ты глуп и смешон, ты жалок! Боже, ты похож на кита. Видел когда-нибудь кита выбросившегося на берег? Я однажды видела, когда была маленькой. Он лежал на песке, а потом его пристрелили. Какие-то защитники животных пришли и пристрелили. Господи, кит!..

— Элизабет!

— Я ухожу, и точка. И подаю на развод.

— Не надо...

— И выйду за мужчину, а не за жирную бабу. Баба, вот ты кто. Ты так заплыл жиром, что потерял пол.

— Ты не можешь бросить меня.

— Открой глаза, я ухожу!

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Вот как? Взгляни на свои картинки!

Он потянулся к ней.

— Не прикасайся ко мне! — закричала она.

— Элизабет...

— Не подходи! Меня от тебя тошнит!

— Элизабет...

Все глаза на его теле загорелись огнем, все змеи пришли в движение, все чудовища зашевелились, все пасти яростно распахнулись. Он шел на нее: не человек — толпа.

Он чувствовал, как пульсирует в нем море апельсинового сока, как толчками текут по жилам кола и лимонад, как перекачиваются они сквозь его запястья, ноги, сердце. И с этими толчками разливалась по его телу тошнотворно-сладкая ярость. Океаны горчицы и приправ и миллионы стаканов, которые высосал он за год, вскипели. Его лицо стало цвета сырого мяса. А нежные розы на его руках превратились в голодные плотоядные цветы, что годами ждут своего часа в душных джунглях. И вот они дождались и вырвались из его рук на волю, в ночь.

Он схватил ее, как огромный зверь хватает беспомощно трепыхающуюся добычу. То был порыв любви, возбуждение, настойчивое требование взаимности. Но она сопротивлялась, и его чувства закоченели и превратились в иные.

Элизабет принялась исступленно колотить по рисунку у него на груди, царапать кожу в том месте.

— Ты полюбишь меня, Элизабет.

— Пусти! — завизжала она.

Она колотила по рисунку, и татуировка горела огнем под ее кулачками. Элизабет вонзила в нее свои ногти.

— О Элизабет, — произнес Человек в Картинках, его руки потянулись к ее запястьям.

— Я буду кричать!

— Элизабет... — Его руки скользнули на ее предплечья, потом — еще выше...

Сомкнулись на шее.

Ее вопль оборвался, будто крик зазывалы, которого зарезали на полуслове.

Снаружи шуршала трава. Кто-то бежал к трейлеру.

Мистер Уильям Филип Фелпс открыл дверь и вышел.

Они ждали его. Скелет, Карлик, Дирижабль, Йог, Электра, Пучеглаз, Тюлень. Уродцы стояли на сухой траве и поджидали в ночи.

Он пошел прямо к ним. Интуиция настойчиво советовала ему: «Беги!» Эти люди ничего не поймут, они не умеют думать. И раз он не обратился в бегство, раз он просто шел, медленно, деревянными шагами, между шатров, уродцы расступились и дали ему пройти. Они уставились ему вслед, потому что так, у них на глазах, он не сможет удрать. Он шел через черный в темноте луг, мотыльки ударялись о его лицо. Так он и шагал, не спеша, размеренно, пока не скрылся из виду. Он не знал, куда он идет. Уродцы проводили его взглядами, потом гурьбой побрели к трейлеру, откуда не доносилось ни звука, и распахнули настежь дверь...

Человек в Картинках медленно шагал по сухим полям в окрестностях города. «Он пошел вон туда!» — донесся до него чей-то далекий крик. В холмах замелькали фонари. Какие-то тени бежали к нему.

Мистер Уильям Филип Фелпс помахал им. Он устал. Он хотел, чтобы его нашли, ничего больше. Он устал убегать. Потом он снова помахал рукой.

— Вон он! — Пучки света от фонарей метнулись к нему. — Сюда! Мы нашли ублюдка!

Когда пришла пора, Человек в Картинках снова побежал. Он старался бежать медленно. Дважды он нарочно падал. Обернувшись, он увидел в руках преследователей колья от палаток.

Он побежал к далекому перекрестку, где горел фонарь, куда, казалось, стекалась все летняя ночная жизнь: сверкающие карусели светлячков летели на этот свет, сверчки спешили донести туда свою песню... Словно зрители на полночный аттракцион, все стекалось к этому одинокому высоко подвешенному фонарю: первым бежал Человек в Картинках, остальные наступали ему на пятки.

Когда он добежал до фонаря, ему уже не было нужды оглядываться — впереди, на дороге он увидел колья от палаток, они яростно вздымались вверх, вверх, а потом — обрушились вниз...

Прошла минута.

В оврагах стрекотали сверчки. Уродцы, небрежно покачивая кольями, стояли вокруг упавшего навзничь Человека в Картинках. Потом они перевернули его на живот. Изо рта полилась кровь.

Уродцы отодрали пластырь у него на спине. Уставились на только что проявившийся рисунок. Кто-то что-то прошептал. Кто-то другой тихо выругался. Худышка шарахнулся в сторону, его вырвало. Один за другим уродцы вглядывались в рисунок, губы у них начинали дрожать. Потом уродцы ушли, а Человек в Картинках остался лежать ничком на безлюдной дороге, и кровь текла у него изо рта.

В тусклом свете лишенная покровов последняя картина была хорошо видна.

На ней толпа уродцев склонилась над умирающим толстяком посреди безлюдной дороги, разглядывая татуировку у него на спине: толпа уродцев склонилась над умирающим толстяком посреди...

Читать отзывы (3)

Написать отзыв


Имя

Комментарий (*)


Подписаться на отзывы


Е-mail


Поставьте сссылку на этот рассказ: http://raybradbury.ru/library/story/50/16/2/

Другие рассказы из сборника «Сборник ста лучших рассказов»