Последняя работа Хуана Диаса. Рассказ Рэя Брэдбери
Переводчик: В. Задорожный

 

На этой странице полный текст рассказа «Последняя работа Хуана Диаса». Рэй Брэдбери.RU содержит самый полный и тщательно отсортированный каталог повестей и рассказов писателя.

Версия для печати

Простой текст

Другой перевод:

Дело жизни Хуана Диаса (В. Денисов)

Рассказ вошёл в сборники:

Купить сборник с этим рассказом:

«Механизмы радости» в магазине «Ozon»





« Все рассказы Рэя Брэдбери

« Механизмы радости


The Life Work of Juan Diaz

1963

Захлопнув дощатую дверь с такой силой, что свеча потухла, Филомена с плачущими детьми оказалась в темноте. Теперь глаза видели лишь то, что было за окном: глинобитные дома по бокам мощеной улицы, по которой поднимался на холм могильщик. На плече он нес лопату, и медовый отблеск луны на мгновение вспыхнул на ее стали, когда могильщик повернул на кладбище и пропал Из виду.

- Мамасита, что случилось? - Филипе, старшенький, дергал ее за юбку. Тот странный черный человек не промолвил и слова - просто стоял на крыльце с лопатой на плече, медленно тряс головой и ждал, пока мама не захлопнула дверь. - Мамасита!

- Это могильщик. - Дрожащими руками Филомена зажгла свечу. - У нас нет денег платить за место на кладбище. Твоего отца выроют из могилы и поместят в катакомбы, где он будет стоять рядом с другими мумиями - прикрученный к стене проводом, как и все прочие.

- Ах нет, мамочка!

- Да. - Филомена прижала детей к себе. - Так случится, если мы не уплатим. Так случится.

- Я убью могильщика! - крикнул Филипе.

- Это его работа. Если умрет этот, на его место придет другой, с тем же требованием. А если Бог приберет и того, то явится третий.

Они разом задумались об этом человеке, который живет и копошится на кладбищенском холме, вознесенный над всеми, и сторожит катакомбы и загадочную землю, обладающую странным свойством: закопанные в нее люди со временем иссыхают, словно цветы в пустыне, их кожа становится твердой, как на туфлях, так что по упругой и полой мумии хоть палкой колоти - барабан. Эти мумии, коричневые будто сигары, могут сохраняться вечно - столбами приставленные к стенам подземных пещер. Когда Филомена и ее дети подумали об этом привычном, к которому привыкнуть нельзя, им стало холодно среди лета, и каждая косточка их тела беззвучно взвыла от ужаса.

Какое-то время мать и дети молчащей группой стояли посреди комнаты, неистово прижимаясь друг к другу. Потом мать сказала:

- Пойдем со мной, Филипе.

Она распахнула дверь и вышла вместе с Филипе на крыльцо. Облитые лунным светом, оба застыли, напряженно прислушиваясь к ночи, будто ожидали услышать далекий звон лопаты, которая железным зубом кусает землю, выгрызает куски глины и срубает давно укоренившиеся цветы. Однако под звездным небом царила ненарушимая тишина.

- А прочие марш в постель! - велела Филомена, оглянувшись на дом.

Теперь она закрыла дверь так осторожно, что пламя свечи в комнате лишь слабо дрогнуло.

Булыжная мостовая, превращенная лунным светом серебристую реку, взбегала мимо зеленых участков и маленьких магазинчиков туда, где и днем, и вечером тикал привычные для местных жителей часы смерти: это пилил, строгал и постукивал молотком гробовщик, как неутомимая мая пчела, собирающая нектар на могилах.

Запыхавшийся Филипе едва поспевал за быстро шагавшей матерью. Ее поношенная юбка рядом с его ухом быстро-быстро шепотом жаловалась на нищету. Наконец они подошли к зданию муниципалитета.

Мужчина, сидевший за небольшим заваленным бумагами столом в плохо освещенной комнатушке, встретил ее удивленным взглядом.

- Филомена, кузина!

Коротко пожав протянутую руку, она сказала:

- Рикардо, ты должен помочь мне.

- Если Господь не помешает. Я весь внимание.

- Они... - Словно горький камень лежал у нее во рту. Она попробовала от него избавиться: - Сегодня ночью они выкапывают Хуана.

Рикардо даже привскочил со стула, но потом бессильно опустился обратно. Глаза его, полыхнув гневным огнем, тут же потускнели.

- Если Господь позволит, так люди помешают. Неужели пролетел целый год со дня смерти Хуана? Неужели пора вносить плату за клочок кладбищенской земли? - После этих горячих восклицаний он вывернул ладони перед кузиной и тихо сказал: - Увы, Филомена, денег у меня нет.

- Но ты же можешь переговорить с могильщиком. Ты как-никак полицейский.

- Филомена, Филомена, дальше края могилы закону хода нет.

- Лишь бы он дал мне десять недель отсрочки, только десять. Сейчас лето на исходе, и скоро День Всех Усопших. Я справлюсь, я все в доме распродам, я достану деньги для него. Рикардо, ради всего святого, замолви за меня словечко!

И лишь теперь, когда не стало возможности больше удерживать в себе лютый холод, от которого вот-вот заледенеет все в душе, она дала себе волю, закрыла лицо руками и зарыдала. И Рикардо понял, что теперь время открыто проявить свои чувства, и тоже разрыдался, между всхлипами горестно повторяя имя кузины.

Потом он взял себя в руки и встал, надевая на голову старую заношенную и засаленную форменную фуражку.

- Ладно. Я говорю "да". Я пойду к катакомбам и плюну в черную дыру входа. Однако не жди ответа, Филомена. Мне ответит разве что эхо. Веди меня.

Кладбище располагалось на горе - выше церкви, выше всех городских зданий и выше всех окрестных холмов. Оттуда были как на ладони и городок, и окрестные поля.

Пройдя через широкие чугунные ворота, Рикардо, Филомена и ее сынишка шли какое-то время между могилами, пока не увидели широкую спину могильщика. Тот проворно махал лопатой и уже изрядно углубился в землю. Не потрудившись оглянуться, он все же точно угадал, кто пришел, потому что негромко спросил:

- Рикардо Альбанес, начальник полиции?

- Прекратите копать! - сказал Рикардо.

Лопата ходила вверх-вниз как ни в чем не бывало.

- Завтра похороны, начальник. Эта могила должна быть свободна к утру, чтобы принять нового покойника.

- В городе никто не умер.

- Кто-нибудь постоянно умирает. Всегда нужно иметь могилу наготове, чтобы не прогадать. Два месяца я жду денег от Филомены. Я, как видите, человек терпеливый.

- Останьтесь им еще немного. - Рикардо просительно коснулся плеча согнутого над лопатой могильщика.

- Начальник полиции! - фыркнул могильщик, на время прервался и выпрямился. - Здесь моя страна, страна мертвых. Которые тут у меня живут, ни словечка мне не говорят. И от пришлых я указок не терплю. Я деспот здешней страны и правлю железной рукой, а помощники мои верные - кирка да лопата. Не люблю, когда живые приходят сюда чесать языком и тревожить покой моих подданных. Разве я таскаюсь в ваш начальский дом, чтоб учить вас делать свое дело? Так-то вот. Спокойной, значит, ночи. - И поплевав на руки, он опять взялся за лопату.

- Неужели ни Господь, взирающий с небес, ни эта женщина с малолетним отроком не помешают вам осквернить останки мужа и отца, нашедшего в этой могиле свой вечный покой?

- Покой не свой и не вечный. А только от меня в аренду полученный. - Лопата взлетела особенно высоко и блеснула в лунном свете. - Я не приглашал мать и сына глядеть на это прискорбное зрелище. И вот что я тебе скажу, Рикардо. Какой ты ни начальник, а рано или поздно и ты помрешь. И хоронить тебя буду я. Заруби себе это на носу: в землю тебя спрячу я. И окажешься ты в полной моей воле. А уж тогда, тогда...

- Что тогда? - заорал Рикардо. - Ты мне, пес поганый, угрожать смеешь? Да я тебя по стенке размажу, в землю закопаю!

- Копать - мое ремесло, - спокойно возразил могильщик, по-прежнему ритмично работая лопатой. - Спокойной ночи сеньору, сеньоре и маленькому сеньору.


Когда троица добралась до крыльца глинобитного домика Филомены, Рикардо остановился, пригладил волосы кузины на виске и запричитал:

- Ах, Филомена. Ах, Господи.

- Все, что мог, ты сделал. Спасибо и на том.

- Жуткий человек. Могильная крыса! Какой только мерзости он не сотворит с моим телом, когда я умру! Может закопать меня в могиле головой вниз или подвесить за волосы в дальнем углу катакомб, где никто меня не найдет и никто за меня не заступится. Он жиреет от сознания, что рано или поздно все перейдем под его власть... Спокойной ночи, Филомена. А впрочем, какое тут к черту спокойствие! Ночь хуже некуда.

Рикардо побрел обратно к муниципалитету.

А Филомена зашла в дом и, оказавшись снова среди своих многочисленных детишек и наедине со своим горем, рухнула на стул и поникла, уронив голову на колени.


Назавтра днем, когда Филипе под палящим солнцем возвращался домой, его настигла толпа вопящих однокашников. Он вдруг оказался внутри хохочущего круга.

- Филипе-дурипе, а мы видели сегодня твоего папашу!

- Но где же мы его видели? - дурашливо спрашивали одни.

- В катакомбах! - отвечали другие.

- Какой же он у тебя ленивый! Стоит себе и в ус не дует.

- Он у тебя лодырь!

- И молчун! Слова не вытянуть из этого Хуана Диаса!

Филипе так и затрясло от обиды, и горячие слезы заструились из круглых от горя глаз.

Услышав на улице его режущий ухо рев, Филомена в отчаянии прислонилась к прохладной стене. Волны горестных воспоминаний накатывали на ее истерзанную душу.

В последний месяц жизни, на глазах угасая, непрестанно кашляя и по ночам купаясь в собственном поту, Хуан лежал на соломенном матрасе, глядел в потолок и все шептал:

- Какой я после этого мужчина, если жена и дети у меня голодают! И что за жалкая смерть - в постели!

- Помолчи, - говорила она, кладя прохладную руку на его раскаленные губы.

Но и под ее пальцами губы продолжали свое:

- Что хорошего ты видела за годы жизни со мной? Только голод да болезни. А теперь вот и это. Видит Бог, ты прекрасная женщина, а я покидаю тебя, не оставив денег даже на собственные похороны!

А однажды ночью он скрипнул зубами - раз, другой и вдруг впервые за недели болезни расплакался. Плакал он долго. А когда выплакался, на него снизошло что-то вроде благостного удовлетворения, будто он получил некий знак свыше. Хуан взял руки жены в свои и с горячечной быстротой заговорил, клянясь ей страшными клятвами исступлением кающегося в церкви отпетого убийцы:

- Филомена, послушай! Я останусь с тобой. Пусть я не смог сделать тебя счастливой и защитить при жизни, я стану оберегать тебя после смерти. Пусть я не смог прокормить тебя, будучи живым, - мертвым я стану приносить тебе пищу. Пусть живым я был беднее церковной мыши - после смерти это изменится. Я верю, я знаю, что так будет. Эта вера пришла ко мне только что, я выплакал ее у Бога. Поверь мне. После смерти я буду трудиться и многое совершу. Не бойся. Поцелуй за меня маленьких. Ах, Филомена, Филомена.

Он сделал долгий глубокий вдох, словно пловец перед погружением в теплую речную воду. И вот так, набрав в легкие побольше воздуха, тихо нырнул в вечность.

Филомена и дети напрасно ждали его выдоха. То, что лежало на соломенном матрасе, было как фальшивое, восковое яблоко. И было дико прикасаться к нему, такому неживому. Как странно восковое яблоко зубам, так странен был теперь Хуан Диас всем человеческим чувствам.

Его забрали прочь и положили в утробу сухой земли, словно в исполинскую пасть, которая быстро высосала из него все жизненные соки - оставила только сухую оболочку, похожую на пергамент, и превратила тело в мумию, столь же легкую, что и плевелы, осенью отделяемые ветром от пшеницы.

С тех самых пор Филомена снова и снова ломала голову над тем, как ей в одиночку прокормить ораву детей - теперь, когда Хуан медленно превращается в коричневый сверток пергамента, лежа в деревянном ящике на серебристой парче. Как сделать так, чтоб дети не захирели, чтоб на их губы вернулась улыбка, а на щечки - румянец?

Хохот ребят, глумившихся над Филипе, вернул ее к действительности.

В квадрате окна Филомена видела, как по склону далекого холма взбирается вереница пестро раскрашенных автобусов с туристами из Соединенных Штатов. Любопытные янки платят по одному песо за то, чтобы черный человек с лопатой, кладбищенский деспот, провел их по катакомбам и показал расставленные вдоль стен иссохшие мумии, в которые сухая песчаная почва и жаркий ветер превращают всех здешних покойников.

Пока Филомена провожала взглядом автобусы с янки, ей вдруг послышался горячечный шепот Хуана: "Я выплакал себе эту веру. После смерти я буду трудиться. Я больше не буду нищим. Верь мне, Филомена!" Будто не память вернула эти слова, а вдруг явился невидимый призрак Хуана, чтобы напомнить их. Филомена покачнулась от ужаса. Ей чуть не стало дурно, однако в тот же момент в ее сознании мелькнула идея - такая неожиданная и дикая, что сердце так и запрыгало в груди.

- Филипе! - внезапно позвала она сына. Филипе вырвался из круга дразнящих его детей, забежал в дом и захлопнул за собой дверь.

- Ты меня звала, мамасита?

- Да, ниньо, нам надо поговорить. Во имя всех святых, нам надо поговорить.

Филомена чувствовала, что ее лицо за минуту постарело лет на десять, потому что на тысячу лет только что постарела ее душа. С великим трудом она вытолкнула из горла то, что обязана была сказать:

- Ниньо, сегодня ночью мы тайно спустимся в катакомбы.

- А нож мы с собой возьмем? - ничуть не испугавшись, спросил Филипе. И с хищной улыбкой добавил: - Мы прикончим черного человека!

- Нет-нет, Филипе. Слушай меня внимательно, мой мальчик.

И она рассказала о том, что им предстоит.


Через несколько часов заблаговестили к вечерне. Со всех сторон послышался звон колоколов, а затем донеслось пение хоров. Через открытые двери церквей звуки вечерней службы разносились по всей округе. Там и здесь можно было видеть вереницу детей со свечами в руках, совершающих крестный ход. За священниками несли большие медные колокола, на звуки которых сбегались полаять бездомные псы.

Пустынное кладбище белело в первых сумерках многочисленными надгробиями из белого мрамора. Гравий предательски скрипел под ногами. Торопясь за своими чернильно-черными тенями, Филомена и Филипе пугливо оглядывались по сторонам, кляня безоблачное небо и слишком яркую луну. Однако никто не крикнул им: "Стой, кто идет?" Могильщик, как они видели из своего укрытия, ушел вниз по холму на вечерню.

- Быстрее, Филипе, - шепнула Филомена, - замок!

Под дужку висячего замка они просунули, уперев в полотно деревянной двери, железный ломик и как следует вместе налегли на него. Полетели щепки, но замок не поддался. Мать и сын повторили попытку и налегли на ломик что было мочи - замок тенькнул и развалился надвое, так что они по инерции едва не упали на землю. Тяжелая дверь со скрипом распахнулась, отворив жуткую темень и неслыханную тишину. Там, внизу, был лабиринт пещер.

Филомена распрямила плечи, глотнула побольше воздуха и сказала:

- Ну, с Богом.

И первой шагнула вперед.


По разным углам глинобитного домика Филомены Диас мерно сопели во сне ее дети. Ночь принесла отрадную прохладу.

Как вдруг все детские глаза разом испуганно открылись.

Сперва раздался звук шагов по булыжнику совсем рядом с крыльцом. Потом осторожно распахнулась дверь. В дверном проеме возникли силуэты трех человек - двух взрослых и ребенка. Старшая девочка поспешно чиркнула спичкой, чтобы зажечь свечу.

- Нет! - раздался голос Филомены.

Она проворно схватила детскую руку и задула огонь. Потом вернулась к двери и закрыла ее. Комната погрузилась в темноту. И в этой темноте дети услышали усталый голос матери:

- Не надо зажигать свечу. Ваш папа вернулся домой.


В полночь раздался оглушительный стук в дверь. Кто-то колотил, не боясь разбудить соседей.

Филомена встала открыть.

За дверью стоял могильщик, который тут же приняло орать:

- Ах ты, стерва! Грабительница проклятая! Воровка чертова!

За его спиной переминался Рикардо - жалкий, сгорбленный, как столетний старик.

- Кузина, позволь нам зайти, - сказал он. - Этот наш друг...

- Я тебе не друг! И я никому не друг! - кричал могильщик. - Замок сломан, труп украли. По тому, кого украли нетрудно узнать, кто вор. Дело полиции - забрать вора. Арестуйте ее! - И он нетерпеливо дернул начальника позиции за рукав.

- Не торопитесь вы так, - сказал Рикардо, сбрасывая руку могильщика со своего локтя. - Можно нам войти?

- Ну-ка, ну-ка! - приговаривал могильщик, порываясь прошмыгнуть в комнату мимо хозяйки. - Ага! Видите! - И он указал на дальнюю стену.

Но Рикардо смотрел не в глубину комнаты, а исключительно в глаза кузине.

- Что скажешь, Филомена? - тихо спросил он.

Лицо Филомены было лицом человека, который изнуряюще долго шел по темному туннелю и вот наконец приблизился к его концу, где начинает брезжить свет. Ее глаза были готовы выдержать встречу с любым взглядом. И ее губы знали, что говорить. Ужас был пережит и ушел. И оставил ей то, что должно стать светом в конце туннеля. Теперь у нее есть то, что они с ее прекрасным мужественным мальчиком принесли с вершины горы. Отныне все дурное будет обходить ее жизнь стороной. И эта убежденность прочитывалась даже в позе Филомены, когда она объявила начальнику полиции:

- Мумии в нашем доме нет.

- Верю, кузина, - сказал Рикардо. - Однако... - Он смущенно откашлялся и наконец позволил себе заглянуть в едва освещенную лунным светом комнату. - А что это там у стены?

- Чтобы отметить Праздник Всех Усопших, - сказала Филомена, даже не оглянувшись в сторону, куда показывал Рикардо, - я взяла бумагу, клейстер и проволоку и сделала игрушку - мумию в натуральную величину.

- Да ты что? Неужели ты это сделала? Подумать только! В натуральную величину!

- Врет! Врет! - прокричал могильщик, пританцовывая от злости.

- С вашего позволения, - сказал Рикардо и прошел через комнату к загадочному предмету у стены. Посветив фонариком, полицейский поцокал языком. - Так-так, так-так.

Филомена стояла на пороге и мечтательно смотрела на звездное небо.

- Я придумала замечательное применение этой самоделке.

- А именно? - насторожился могильщик.

- В итоге у нас будут деньги. Вы разве против того, чтобы мои дети были сыты?

Но Рикардо ее не слушал. Он стоял, покачивая головой, и почесывал подбородок, таращась на исполненный молчания высокий кокон, прислоненный к стене.

- Игрушка, - сказал Рикардо. - Игрушечной смерти таких размеров я еще никогда не видал. Скелеты в окнах аптек, картонные гробы в натуральную величину с конфетами в виде черепов - такое видал. Но подобное! Снимаю перед тобой шляпу, Филомена!

- Чего тут шляпу-то снимать! - взвыл могильщик. - Разуйте глаза! Это никакая не игрушка! Это же мое краденое добро!

- Готова ли ты присягнуть, Филомена, что ты говоришь правду? - торжественно спросил Рикардо, не обращая внимания на беснования могильщика. Полицейский протянул руку и осторожно постучал пальцем по ржаво-красной груди фигуры. "Бум-бум" - отозвалась та, словно натянутая кожа барабана. - Итак, ты клянешься, что это сделано из папье-маше?

- Именем пресвятой Девы-Богородицы клянусь.

- Что ж, - сказал Рикардо, довольно фыркнул и рассмеялся. - Если такая набожная женщина, как Филомена, клянется именем пресвятой Девы-Богородицы - вопросов больше нет. Расследование закончено. В суд обращаться нет нужды. Да и пустое это дело - недели и месяцы понадобятся на выяснение того, что это за штуковина такая и действительно ли она искусно сотворена из крашенного под ржавчину папье-маше.

- Недели и месяцы? Доказывать? - Могильщик медленно повернулся на триста шестьдесят градусов, словно приглядывался к этой темной комнатенке, в тесных границах которой мир сошел с ума. - Эта "игрушка" - моя собственность!

- Сделанное мной принадлежит только мне, - отозвалась Филомена с порога, переводя взгляд с неба на окрестные холмы. И вдруг добавила, по-прежнему во власти нового безмятежного покоя: - А если это и впрямь не игрушка, если это сам Хуан Диас вернулся домой - то кто возразит против того, что Хуан Диас принадлежит прежде всего Господу?

- Кто же против этого возразит! - горячо подхватил Рикардо.

Могильщик попытался. Но не успел он и дюжины слов сказать, как Филомена его перебила:

- А кому он принадлежит во вторую очередь? Перед лицом Господа, перед алтарем Господа и в церкви Господа разве не поклялся Хуан Диас в самый торжественный день своей жизни принадлежать мне до скончания своих дней?

- "До скончания своих дней"? Вот ты и попалась, женщина! - сказал могильщик. - Дни-то его все вышли. Нынче он мой!

- Итак, - продолжала спокойно Филомена, - если предположить, что эта кукла не кукла, а действительно Хуан Диас, то он, во-первых, собственность Господа; во-вторых, собственность Филомены Диас. А коли вы, правитель страны мертвых, предъявляете свои права на него, так и на это у меня есть ответ: вы же изгнали его со своей земли - вы прогнали арендатора! Но раз он вам так люб, "что вы желаете получить его обратно, извольте внести за него арендную плату.

Правитель страны мертвых был настолько сражен ее логикой, что не сразу нашелся с ответом. Поэтому инициативу перехватил Рикардо:

- Господин могильщик, я сиживал в судах и слышал споры законников - как они копаются в тонкостях, приводят доводы "за" и доводы "против" и поворачивают дышло закона то туда, то сюда, и все это судоговорение длится месяцы и годы. И когда данное дело попадет в суд, тамошним крючкотворам будет о чем поговорить: они притянут сюда и законы о движимом и недвижимом имуществе, и право на кустарное производство; они будут молотить языками и про Господа, и про Филомену, и про ее голодных детишек, и про отсутствие совести у некоторых могилороев. Такую тень на плетень наведут, что в суд не находишься - а многосложное могильное дело будет хиреть из-за непрестанных отлучек. Учитывая вышесказанное, готовы ли вы годами тягаться в суде с этой женщиной?

- Готов! - решительно заявил могильщик. Хотя в его позе уже не было прежней решительности.

- Милейший, - сказал Рикардо, - я намотал на ус ваш вчерашний совет и теперь возвращаю его вам: я не лезу в ваши дела с мертвыми, но и вы не лезьте в мои дела с живыми. Ваша юрисдикция кончается за могильными воротами. А по эту сторону ворот - моя вотчина, мои граждане, будь они говорливы или немы, будто покойники. Итак...

Рикардо еще раз постучал пальцем по полой груди прислоненной к стене фигуры. В ответ раздалось что-то вроде биения сердца. Могильщик суеверно перекрестился.

- Вот мой официальный приговор: это не мумия, а кукла. И мы теряем тут понапрасну время. А стало быть, возвращайтесь, гражданин могильщик, в свои владения! Спокойной ночи, Филомена. Спокойной ночи, детишки!

- А с этим что? - упрямо спросил могильщик, показывая на прислоненную к стене фигуру.

- Вам-то какое дело? - сказал Рикардо. - Эта штуковина остается здесь. Хотите судиться - подавайте жалобу. Только эта кукла останется до окончания процесса здесь. Хоть у нее и есть ноги, она никуда не убежит. Спокойной ночи всем.

Полицейский вытолкал могильщика наружу, вышел сам и закрыл дверь. Филомена не имела возможности его поблагодарить.

Она затеплила свечу и поставила ее у ног мумии, похожей на огромный початок кукурузы. "Теперь это наша святыня, - подумала Филомена, - и перед ней должна гореть неугасимая свеча".

- Не бойтесь, дети, - ласково сказала она, - спите. По кроваткам!

Филипе и остальные дети легли, а потом и сама Филомена устроилась на соломенном тюфяке под тонким одеялом. Свеча продолжала гореть. Прежде чем уснуть, Филомена радостно думала о новом будущем, о веренице более счастливых дней. "Утром я пойду встречать автобусы янки на дороге и расскажу им о моем домике. И когда они придут сюда, у двери будет надпись "Вход - 30 сентаво". И туристы валом повалят сюда, потому что мы находимся в долине - в начале пути к кладбищу на холме. Мой дом будет первым на маршруте туристов, и они будут полны нерастраченного любопытства". Мало-помалу с помощью туристов она наберет денег на ремонт крыши, а потом запасется большими мешками кукурузной муки, сможет покупать детям мандарины и прочие вкусные вещи. Если все сложится, как она задумала, то в один прекрасный день они сумеют выбраться в Мехико или даже переехать туда, потому что там хорошие большие школы.

И все это счастье благодаря тому, что Хуан Диас вернулся домой, думала Филомена. Он здесь и ждет тех, кто придет посмотреть на него. "У его ног я поставлю миску, куда добросердечные туристы смогут бросать монетки, и после смерти Хуан Диас станет зарабатывать куда больше, чем при жизни, когда он трудился до седьмого пота за сущие гроши".

Хуан. Она открыла глаза и посмотрела вверх. Дети успокаивающе-ровно дышали во сне. "Хуан, видишь ли ты наших милых малышей? Знаешь ли ты, что происходит? И понимаешь ли ты меня? И простишь ли ты меня?"

Пламя свечи задрожало.

Филомена закрыла глаза. Ей представилась улыбка Хуана Диаса. Была ли это та улыбка, которую смерть начертала на его лице, или это была новая улыбка, которую Филомена дала ему или придумала для него - как знать? Достаточно того, что Филомена чувствовала всю эту ночь, как он стоит у стены, высокий и одинокий, гордясь за свою большую семью и охраняя ее покой.

Собака залаяла где-то далеко в безымянном городе.

Но ее лай услышал только могильщик, который ворочался без сна в домике за кладбищенской оградой.

Читать отзывы (1)

Написать отзыв


Имя

Комментарий (*)


Подписаться на отзывы


Е-mail


Поставьте сссылку на этот рассказ: http://raybradbury.ru/library/story/63/4/2/