Рэй Брэдбери
                             http://raybradbury.ru

                      Идеальное убийство
                           The Utterly Perfect Murder
                                      1971

     Переводчик: Ростислав Рыбкин

     Идея     была     такая    гениальная,    такая
немыслимо   восхитительная,   что  я,  катя  по
Америке, от радости уже не соображал ничего.
     Не знаю почему, но в голову мне она пришла
на  мой  сорок  восьмой день рождения. Почему
на    сорок    восьмой,    а   не   тридцатый   или
сороковой,   сказать   трудно.  Может,  потому,
что   те   годы   были   хорошими,   и  я  проплыл
сквозь них, не замечая времени и часов, инея,
оседающего   у   меня   на  висках,  и  львиного
взгляда     знаменитости,    который    у    меня
появился...
     Так  или  иначе,  но  в  свой  сорок  восьмой
день рождения, когда я рядом со спящей женой
лежал  ночью  в  постели,  а  наши дети спали в
других,     тихих,     залитых    лунным    светом
комнатах   моего   дома,   я   подумал:   встану,
поеду и убью Ральфа Андерхилла.
     Ральфа   Андерхилла?!   Бог  мой,  да  кто  он
такой есть?
     Убить  _его_ спустя тридцать шесть лет? _За
что?_
     Как  за  что?  За  то,  что  он  со мною делал,
когда мне было двенадцать лет.
     Через  час, услышав что-то, проснулась моя
жена.
     -  Это  ты,  Дуг?  -  подала она голос. - Что ты
делаешь?
     -  Собираюсь  в  дорогу,  -  ответил  я. - Надо
ехать.
     - А-а, - пробормотала она, перевернулась на
другой бок и уснула.

     
     -  Скорей!  Посадка заканчивается! - громко
закричал проводник.
     Поезд дернулся и лязгнул.
     - Пока! - крикнул я, вскакивая на подножку.
     -  Хоть  бы  один  раз  полетел!  -  закричала
жена.
     _Полетел?_  И  лишил  себя  возможности  всю
дорогу   обдумывать   убийство?   Возможности
смазывать  не спеша пистолет, заряжать его и
думать   о   том,   какое  лицо  будет  у  Ральфа
Андерхилла,  когда  через тридцать шесть лет
я  возникну  перед  ним,  чтобы  свести старые
счеты?   _Полетел?_   Да  лучше  я  пойду  пешком
через    всю    страну   и,   останавливаясь   на
ночлег, буду разжигать костры и поджаривать
на  них  свою  желчь и прокисшую слюну, и буду
опять  есть  свои старые, высохшие как мумии,
но   все  еще  живые  обиды  и  трогать  синяки,
которые не зажили до сих пор. _Полетел!_
     Поезд тронулся. Жена исчезла.
     Я ехал в Прошлое.
     На  вторую ночь, проезжая через Канзас, мы
попали  в  потрясающую грозу. Я не ложился до
четырех  утра,  слушал, как беснуются громы и
ветры.   Когда  стихии  разбушевались  дальше
некуда,  я  увидел  свое  лицо, негатив его, на
холодном  стекле  окна  и  подумал: "Куда едет
этот дурак?"
     Убивать Ральфа Андерхилла.
     За что? А за то!
     Помнишь,  как  он  бил меня? До синяков. Обе
руки  были в синяках от самого плеча; в синих
синяках,     черных     в     крапинку,    каких-то
странных  желтых.  Ударит  и  убежит, таков он
был, этот Ральф, ударит и убежит...
     И, однако, ты любил его?
     Да,  как  мальчики  любят  мальчиков, когда
мальчикам  восемь,  десять, двенадцать, и мир
невинен,   а   мальчики   злее   злого,   ибо   не
ведают,  что  творят,  но  творят  все равно. И,
видно,  где-то  в потаенных глубинах души мне
было обязательно нужно, чтобы мне причиняли
боль.  Мы,  закадычные друзья, нуждались друг
в   друге.   Ему   нужно  было  бить.  Мне  -  быть
битым. Мои шрамы были эмблемой нашей любви.
     За  что  еще  хочешь  ты убить Ральфа через
столько лет?
     Резко  закричал  паровозный гудок. Ночная
страна бежала мимо.
     И  я вспомнил, как однажды весной пришел в
школу   в   новом   костюме-гольф   из  твида,  и
Ральф   сбил   меня  с  ног  и  вывалял  в  буром
месиве  грязи и снега. И смеялся, а я, готовый
провалиться  сквозь  землю,  перепачканный с
головы    до    ног,    напуганный   предстоящей
взбучкой, побрел домой переодеться в сухое.
     Вот так! А еще что?
     Помнишь  глиняные  фигурки  персонажей из
радиопьесы   о   Тарзане,   которые   тебе   так
хотелось  иметь?  Тарзан,  обезьяна  Кала, лев
Нума  -  любая  фигурка стоила всего двадцать
пять   центов!   Да-да!   Они   были   неописуемо
прекрасны!  О,  вспомнить  только,  как  где-то
вдалеке,  путешествуя  по деревьям в зеленых
джунглях,   завывал   обезьяночеловек!   Но   у
кого    в   самый   разгар   Большой   Депрессии
нашлось  бы  двадцать  пять центов? Ни у кого.
Кроме Ральфа Андерхилла.
     И  однажды  Ральф  спросил  тебя, не хочешь
ли ты получить одну из этих фигурок.
     "Хочу   ли!  -  воскликнул  ты.  -  Ну  конечно,
конечно!"
     Это  было  в  ту  самую  неделю,  когда  твой
брат  в странном приступе любви, смешанной с
презрением,    отдал   тебе   свою   старую,   но
дорогую бейсбольную перчатку.
     "Ну   что   ж,  -  сказал  Ральф,  -  я  дам  тебе
лишнюю   фигурку  Тарзана,  если  ты  дашь  мне
бейсбольную перчатку".
     "Ну и дурак же ты, - сказал я себе. - Фигурка
стоит двадцать пять центов. Перчатка - целых
два    доллара!    Это    нечестный    обмен!    Не
меняйся!"
     Но все равно я помчался с перчаткой назад
к   Ральфу   и  отдал  ему,  а  он,  улыбаясь  еще
презрительней,  чем  мой  брат,  протянул  мне
глиняного    Тарзана,    и    я,    переполненный
радостью, побежал домой.
     Брат   узнал  про  бейсбольную  перчатку  и
глиняного  Тарзана  только  через две недели
и,    когда    узнал,   бросил   меня   одного   за
городом,  среди  фермерских  полей,  куда мы с
ним  отправились  на  прогулку - бросил за то,
что  я  такой  остолоп.  "Фигурки  Тарзана  ему
понадобились,     бейсбольные     перчатки!     -
бушевал  он.  -  Больше  ты не получишь от меня
ничего, никогда!"
     И   где-то   на  сельской  дороге  я  упал  на
землю и разрыдался: мне хотелось умереть.
     Снова забормотал гром.
     На холодные окна пульмана падал дождь.
     Что   еще?   Или  список  закончен?  Нет.  Еще
одно, последнее, страшней всего остального.
     За    все   те   годы,   когда   в   шесть   утра
Четвертого  Июля  ты  прибегал  к дому Ральфа
бросить     горсть    камешков    в    его    окно,
покрытое  каплями  росы, или в конце июля или
августа    звал    его    в   холодную   утреннюю
голубизну  станции  смотреть,  как прибывает
на  рассвете  цирк,  за все эти годы он, Ральф,
ни разу не прибежал к твоему дому.
     Ни   разу   он   или  кто  другой  не  доказал
своей  дружбы  тем, что пришел к тебе. Ни разу
никто не постучался в твою дверь. Окно твоей
комнаты    ни    разу    не    вздрогнуло    и    не
зазвенело  глуховато от брошенного в стекло
конфетти  из  комочков  сухой  земли и мелких
камешков.
     И   ты  твердо  знал;  что  в  день,  когда  ты
перестанешь      бегать      к      дому     Ральфа,
встречаться   с   ним   на   заре,   ваша  дружба
кончится.
     Однажды  ты  решил  проверить. Не приходил
целую неделю. Ральф ни разу не пришел к тебе.
Было   так,  как  если  бы  ты  умер  и  никто  не
пришел к тебе на похороны.
     Вы   с   Ральфом   виделись   в  школе  -  и  ни
удивления,    ни    вопроса.   Самой   маленькой
шерстинки  не  хотело снять с твоего пиджака
его любопытство. Где ты был, Дуг? Ведь должен
я  кого-нибудь бить! Где ты пропадал, Дуг? Мне
некого было щипать!
     Сложи  все  эти  грехи  вместе. Но особенно
задумайся  над  тем,  последним: он ни разу не
пришел   ко   мне.   Ни  разу  не  послал  ранним
утром   песни  к  моей  постели,  не  швырнул  в
чистые     стекла     свадебный     рис     гравия
_[Имеется в виду старинный обычай, пришедший
в   США   из   Англии:   новобрачных,   желая   им
богатства     и     счастья,    осыпают    рисом]_,
вызывая   меня  на  улицу,  в  радость  летнего
дня.
     И  вот  за  это,  Ральф  Андерхилл,  думал  я,
сидя   в  вагоне  поезда  в  четыре  часа  утра,
когда   гроза   стихла,   а   у   меня  выступили
слезы,  за  эту  каплю,  переполнившую  чашу, я
завтра вечером тебя уничтожу.
     "Убью,  -  подумал  я, - через тридцать шесть
лет.  О  господи,  да я безумней Ахава!" _[Ахав -
библейский    персонаж,    царь,    совершивший
много  злодеяний.  Хотя скорее Брэдбери имел
в виду Безумного Ахава из "Моби Дика"]_
     Поезд   надрывно   завопил.  Мы  неслись  по
равнине,    как    механическая,    на   колесах,
греческая      Судьба,      увлекаемая     черной
металлической римской Фурией.

     
     Говорят,     что     вернуться     в     Прошлое
невозможно.
     Это ложь.
     Если      тебе      посчастливилось,     и     ты
рассчитал     правильно,    ты    прибудешь    на
закате, когда старый городок полон золотого
света.
     Я  сошел  с  поезда и зашагал по Гринтауну,
потом  остановился  перед  административным
зданием;    оно    полыхало   пламенем   заката.
Деревья    были    увешаны   дублонами.   Крыши,
карнизы   и   лепка   были   чистейшая   медь   и
старое золото.
     Я   сел  на  скамейку  в  сквере  перед  этим
зданием, среди собак и стариков, и сидел там,
пока  не  зашло солнце и в Гринтауне не стало
темно.  Я  хотел  насладиться  смертью Ральфа
Андерхилла сполна.
     Такого    преступления   не   совершал   еще
никто.
     Я  побуду  здесь,  совершу убийство и уеду,
чужой среди чужих.
     Кто,   увидев   тело  Ральфа  Андерхилла  на
пороге  его  дома,  посмеет предположить, что
какой-то         двенадцатилетний         мальчик,
которого    послало    в    дорогу    немыслимое
презрение   к   себе,   прибыл   сюда   не  то  на
поезде,  не  то на Машине Времени и выстрелил
в      Прошлое?      Такое      представить     себе
невозможно!    Само    безумие   мое   было   мне
наилучшей защитой.
     Наконец   в  восемь  часов  тридцать  минут
этого   прохладного   октябрьского  вечера  я
встал  и  отправился на другой конец городка
через овраг.
     Я    не    сомневался    в    том,    что    Ральф
по-прежнему здесь.
     Ведь   вообще-то   случается,   что   люди   и
переезжают...
     Я    свернул   на   Парковую   улицу,   прошел
двести  ярдов до одинокого фонарного столба
и   посмотрел   напротив,  на  другую  сторону.
Белый двухэтажный викторианский дом Ральфа
Андерхилла ждал меня.
     И   я   чувствовал,  что  Ральф  Андерхилл  в
этом доме.
     Он был там, сорокавосьмилетний, точно так
же,  как  здесь  был  я,  сорокавосьмилетний  и
полный     старой,    усталой    и    самое    себя
пожирающей отваги.
     Я     шагнул     в     тень,    открыл    чемодан,
переложил  пистолет  в правый карман пальто,
запер   чемодан   и   спрятал  в  кустах,  чтобы
потом, позднее, подхватить его, спуститься в
овраг и через городок вернуться на станцию.
     Я   перешел   улицу   и   остановился   перед
домом,   это   был   тот   же   самый   дом,  перед
которым  я  много  раз  стоял  тридцать  шесть
лет    тому    назад.    Вот    окна,    в    которые
самоотреченно  любя,  я,  как букеты весенних
цветов,    швырял   камешки.   Вот   тротуары   с
пятнами  от  шутих,  сгоревших  в незапамятно
древние  Четвертые  Июля, когда мы с Ральфом,
ликующе  визжа,  взрывали  к  черту  весь этот
проклятый мир.
     Я    поднялся    на    крыльцо   и   увидел   на
почтовом   ящике   надпись   мелкими  буквами:
АНДЕРХИЛЛ.
     А что, если ответит его жена?
     Нет,    подумал    я,    он   сам,   собственной
персоной,    неотвратимо,    как   в   греческой
трагедии,  откроет  дверь,  примет  выстрел и,
почти      благодарный,     умрет     за     старые
преступления    и    меньшие   грехи,   каким-то
образом тоже ставшие преступлениями.
     Я позвонил.
     Узнает  ли  он  меня,  через столько лет? За
миг до первого выстрела назови, обязательно
назови ему свое имя. Нужно, чтобы он знал.
     Молчание.
     Я позвонил снова.
     Дверная ручка заскрипела.
     Я  дотронулся  до  пистолета  в кармане, но
его не вынул; сердце мое билось гулко-гулко.
     Дверь отворилась.
     За ней стоял Ральф Андерхилл.
     Он заморгал, вглядываясь в меня.
     - Ральф? - сказал я.
     - Да?.. - сказал он.
     Мы  простояли друг против друга не больше
пяти   секунд.   Но,   боже   мой,   за   эти   пять
молниеносных      секунд     произошло     очень
многое.
     Я увидел Ральфа Андерхилла.
     Увидел его совсем ясно.
     А   не   видал   я   его   с   тех  пор,  как  мне
исполнилось двенадцать лет.
     Тогда    он    высился    надо   мною   башней,
молотил   меня  кулаками,  избивал  меня  и  на
меня орал.
     Теперь это был маленький старичок.
     Мой рост - пять футов одиннадцать дюймов.
     Но  Ральф  Андерхилл  со  своих двенадцати
лет  почти  не  вырос.  Человек, который стоял
передо   мной,  был  не  выше  пяти  футов  двух
дюймов.
     Теперь я возвышался башней над ним.
     Я ахнул. Вгляделся. Я увидел больше.
     Мне было сорок восемь.
     Но   у   Ральфа   Андерхилла   тоже   в  сорок
восемь  половина  волос  выпала, а те, седые и
черные,  что  оставались, были совсем редкие.
Выглядел   он   на   все   шестьдесят,   а   то   и
шестьдесят пять.
     Я был здоров.
     Ральф  Андерхилл  был  бледен  как воск. По
его  лицу  было  видно:  уж он-то хорошо знает,
что    такое   болезнь.   Он   будто   побывал   в
какой-то    стране,   где   никогда   не   светит
солнце.  Лицо  у него было изможденное, глаза
и   щеки   впалые.   Дыхание  отдавало  запахом
погребальных цветов.
     Когда  я  это  увидел,  все  молнии  и  громы
прошедшей    ночи    будто    слились    в    один
слепящий  удар.  Мы  с  ним  стояли посередине
взрыва.
     Так вот ради чего я пришел, подумал я. Вот,
значит,  какова истина. Ради этого страшного
мгновения.   Не   ради   того,   чтобы  вытащить
оружие.  Не  ради  того,  чтобы  убить. О, вовсе
нет. А только чтобы...
     Увидеть  Ральфа  Андерхилла  таким,  каким
он теперь стал.
     Вот и все.
     Просто      побыть      здесь,     постоять     и
посмотреть на него такого, какой он есть.
     В немом удивлении Ральф Андерхилл поднял
руку.  Его  губы  задрожали. Взгляд заметался
по  мне  вверх-вниз,  вверх-вниз;  разум  мерил
этого  великана, чья тень легла на его дверь.
Наконец        послышался        голос,        тихий,
надтреснутый:
     - Это... Дуг?
     Я отпрянул назад.
     - Дуг? - От изумления он разинул рот. - Ты?
     Этого  я  не  ждал.  Ведь  люди не помнят! Не
могут  помнить! Через столько лет? К чему ему
ломать   себе  голову,  вспоминать,  узнавать,
называть по имени?
     Мне вдруг пришла в голову безумная мысль:
жизнь  Ральфа  Андерхилла  пошла  под откос с
моим  отъездом.  Я  был  сердцевиной его мира,
был  словно создан для того, чтобы меня били,
тузили,   колошматили,  награждали  синяками.
Вся  жизнь  его  расползлась  по  швам  просто
оттого, что в один прекрасный день, тридцать
шесть лет тому назад, я встал и ушел.
     Чушь!     И,    однако,    какая-то    крохотная
полоумная  мышка  мудрости  носилась  в  моем
мозгу  и  пищала: тебе Ральф был нужен, но еще
больше   ты   был   нужен   ему!   И  ты  совершил
единственный  непростительный, убийственно
жестокий проступок! Ты исчез.
     -  Дуг?  -  сказал  он снова, ибо я на крыльце
безмолвствовал,    и   руки   мои   висели,   как
плети, вдоль тела. - Это ты?
     Ради этого мгновения я и приехал.
     Своею   кровью,  где-то  глубоко-глубоко,  я
всегда  знал,  что  не  воспользуюсь  оружием.
Да,    оно    со    мной,    это   верно,   но   Время
опередило меня и прибыло раньше, и не только
оно,  но  и возраст, и меньшие, более страшные
смерти...
     Бах.
     Шесть выстрелов в сердце.
     Но  пистолетом  я  не воспользовался. Звук
выстрелов  прошептали  только  мои  губы.  И с
каждым    из    них    лицо   Ральфа   Андерхилла
старело  на десять лет. Когда мне оставалось
выстрелить в последний раз, ему было уже сто
десять.
     - Бах, - шептал я. - Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.
     Каждый выстрел встряхивал его тело.
     - Ты убит. О боже, Ральф, ты убит.
     Я  повернулся,  сошел с крыльца и оказался
на тротуаре, и только тогда он подал голос:
     - Дуг, это ты?
     Я уходил не отвечая.
     -  Ответь,  а? - Голос его задребезжал. - Дуг!
Дуг Сполдинг, это ты? Кто это? Кто вы?
     Я  отыскал  в  кустах  чемодан, спустился в
полные  стрекота  кузнечиков  ночь и темноту
оврага,  а потом зашагал через мост, вверх по
лестнице и дальше.
     -  Кто  это?  -  донесся  до  меня в последний
раз его рыдающий голос.
     И только отойдя далеко, я оглянулся.
     Все  окна  в  доме  Ральфа  Андерхилла были
ярко  освещены.  Видно,  после  моего ухода он
обошел все комнаты и везде зажег свет.
     По   ту  сторону  оврага  я  остановился  на
лужайке перед домом, где родился.
     А   потом   поднял   несколько   камешков   и
сделал  то,  чего  не сделал никто, ни единого
раза, за всю мою жизнь.
     Я  бросил  эти  камешки  в  окно, за которым
встречал      каждое      утро      первых      моих
двенадцати    лет.    Я    прокричал   свое   имя.
Голосом  друга  я  позвал себя выйти играть в
долгом лете, которое осталось в Прошлом.
     Я     простоял     ровно    столько    времени,
сколько  другому,  юному  мне  потребовалось,
чтобы      вылезти      из     окна     и     ко     мне
присоединиться.
     Потом  быстро,  опережая зарю, мы выбежали
из    Гринтауна   и   помчались,   благодарение
Господу,    помчались    назад,    в   Сегодня   и
Сейчас,  чтобы пребыть там до последних дней
моей жизни.