Первая любовь. Рассказ Рэя Брэдбери
Переводчик: Олег Битов

 

На этой странице полный текст рассказа «Первая любовь». Рэй Брэдбери.RU содержит самый полный и тщательно отсортированный каталог повестей и рассказов писателя.

Версия для печати

Простой текст

Другой перевод:

Любовная история (Елена Петрова)

Рассказ вошёл в сборники:

Купить сборник с этим рассказом:

«Конвектор Тойнби» в магазине «Ozon»

Сборник “The Toynbee Convector” на английском языке в магазине Amazon

Оригинальные тексты Брэдбери на английском языке

Покупайте в электронном и бумажном виде






« Все рассказы Рэя Брэдбери

« Конвектор Тойнби


The Love Affair

1982

Запах висел в прозрачном воздухе все утро. Пахло не то свежим жнивьем, не то молодой травой, не то цветами - Сио никак не мог понять, чем. Он даже вылез из своей укромной пещеры, вертя сплюснутой головой во все стороны и напрягая глаза, - а бриз дул ровно, устойчиво, и на Сио налетали волны сладкого аромата. Словно осенью наступила весна. Он пошарил вокруг под скалами, искал темные цветы, которые вдруг да укрылись там, в тени, но ничего не нашел. Мелькнула мысль: а что если снова вылезла трава - она прокатывалась по Марсу волной в течение скоротечной весенней недели, но почва, куда ни глянь, была насквозь сухой, усыпанной камушками цвета крови.

Хмурясь, он забрался обратно в пещеру. Устремил взгляд в небо, увидел, как вдали, близ нарождающихся городов, садятся, опираясь на пламенные хвосты, ракеты землян. По ночам Сио иногда позволял себе бесшумно отправиться на лодке вниз по каналам, а потом, оставив ее в укромном месте, подплыть еще ближе, не всплескивая ни руками ни ногами, и всматриваться, всматриваться в стучащих, гремящих, малюющих что-то людей, перекликающихся до поздней ночи и возводящих на этой планете какие-то странные сооружения. Он вслушивался в их диковинный язык, пробуя что-нибудь уразуметь, наблюдал за ракетами, стремительно взмывающими вверх на роскошных струях огня к звездам; что за невероятный народ земляне! А потом, по-прежнему живой и здоровый, Сио возвращался к себе в пещеру. Бывало, он вышагивал многие мили по горным тропам, чтобы отыскать других соплеменников, прячущихся кто где, - мужчин уцелело мало, женщин еще меньше - и потолковать с ними по душам. Но мало-помалу он привык к одиночеству и жил в размышлениях о злой судьбе, в конце концов уничтожившей его собратьев. Землян он не винил: да, они занесли хворь, которая сожгла его отца и мать, к счастью, во сне, погубила отцов и матерей многих других сыновей, но ведь занесли ее непреднамеренно!

Он принюхался снова. Необычный, налетающий и ускользающий аромат - так мог бы пахнуть цветочный букет, если добавить к нему зеленых мхов. Что же это такое? Сио сузил глаза, включая круговое зрение.

Он был высок ростом, но все еще оставался мальчиком, хотя восемнадцать летних сезонов удлинили мышцы на руках, и ноги тоже вытянулись от плавания по каналам, дерзких забегов по мертвому дну пересохших морей - перебежать, спрятаться, снова перебежать, еще раз затаиться на миг, и так без конца. И были долгие походы с серебряными клетками на плечах за цветами-убийцами и огненными ящерками им на прокорм. Казалось, вся его жизнь состояла из сплошных заплывов и пеших бросков; впрочем, молодежь неизменно тратила свой пыл и энергию на подобные развлечения, пока не наступала пора обзаводиться семьей и жена не брала на себя труд утомлять мужа почище гор и рек. А Сио сохранял тягу к странствиям дольше большинства сверстников, он продолжал бегать и прыгать даже тогда, когда те один за другим уплывали вдаль по умирающим каналам с женщинами, возлежащими поперек легких лодок, как барельефы. Большую часть времени Сио проводил в одиночестве и зачастую разговаривал сам с собой, внушая тревогу родителям и доводя женщин до отчаяния: они так давно, с тех пор как ему исполнилось лет четырнадцать, следили за его красиво растущей тенью и обменивались кивками, уговариваясь подождать еще годик, потом еще и еще...

Но с начала вторжения и эпидемии он будто застыл в параличе. Его вселенную подточила смерть. Города, выпиленные, сколоченные и свежеокрашенные, стали разносчиками болезни. Погибших было не счесть, они наваливались страшной тяжестью на его сны. Зачастую он просыпался в слезах, простирая руки в ночной простор. Однако родителей все равно не вернуть, и пора, давно пора было завести подружку, привязанность, любовь.

Ветер кружил, распространяя все то же благоухание. Сио вдохнул поглубже и ощутил, как тело наливается теплом.

И вслед за запахом пришел звук. Словно где-то заиграл оркестрик. Музыка взлетала по узкой каменной расщелине и вот наконец достигла пещеры.

Примерно в полумиле от него в небо взвивался ленивый дымок. Там, внизу, у древнего канала, стоял небольшой домик, который земляне год назад поставили для своих археологов. Потом домик забросили, и Сио два-три раза подкрадывался к нему, заглядывал в пустые комнаты, но внутрь не заходил из боязни подцепить черную хворь.

Музыка шла оттуда, из домика. Как же там мог поместиться целый оркестр? - удивился он и бесшумно сбежал по расщелине вниз: был ранний вечер, света еще хватало.

Домик выглядел пустым, как и прежде, только из окон лилась музыка. Перебираясь от камня к камню, Сио подполз как можно ближе и целых полчаса лежал в тридцати ярдах от оркестрового грохота. Он лежал плашмя, вжавшись в почву и посматривая через плечо на канал. Случись что-нибудь, можно сразу прыгнуть в воду, и течение быстро унесет его обратно к спасительным холмам.

Музыка звучала все громче, перекатывалась через скалы, гудела в горячем воздухе, отзывалась дрожью в костях. Даже крыша домика будто приподнималась, стряхивая пыль, а с деревянных стен слетала краска и кружилась, как ласковая метель.

Сио вскочил и тут же отпрянул. Как он ни старался, он не видел внутри никакого оркестра. Цветастые занавески, распахнутая входная дверь...

Музыка прекратилась, потом зазвучала снова. Одна и та же мелодия повторилась десять раз подряд. А запах, выманивший его из горного укрытия, здесь стал густым-густым и омывал разгоряченное лицо, словно чистая вода.

В конце концов он решился, в отчаянном броске преодолел немногие ярды до домика и заглянул в окно. На низком столике поблескивала бурая машина. Серебристая игла прижала черный вращающийся диск - и загремел оркестр! Сио пялился на невиданное устройство во все глаза.

Но вот музыка прервалась, наступила тишина. Почти тишина, нарушаемая лишь легким шипением. И тут он заслышал шаги. Стремительно отбежал и, нырнув в канал, ушел в прохладную воду с головой. Задержал дыхание, лег на дно и стал выжидать. Не угодил ли он в ловушку? Или его выследили, чтобы захватить и убить?

Прошла минута, отмеченная лишь пузырьками воздуха из ноздрей. Он шевельнулся, тихо поднялся поближе к зеркальной поверхности и к надводному миру. Плывя на спине, смотрел и смотрел вверх - прохладная зелень потока ничуть не мешала - и вдруг увидел ее.

Ее лицо нависло над водой, будто высеченное из белого мрамора. Он замер - ни движения, ни мельчайшего жеста, даже пузырьки задержал в легких. И позволил течению медленно-медленно унести себя прочь. Она была так прекрасна, она была с Земли, она прилетела в ракете, выжегшей почву и прокалившей воздух, и к тому же она оказалась бела, как мрамор!

Когда воды канала донесли его до холмов, он выбрался на берег и отряхнулся.

Да, она была воистину прекрасна. Он сидел на береговой кромке, тяжело дыша. В груди екало, кровь прилила к лицу. Он глянул на свои руки. Может, его уже поразила черная хворь? Довольно ли было посмотреть на земную женщину, чтоб заразиться?

Стоило бы, подумал он, как только она склонилась над водой, всплыть и сжать руки у нее на шее. Она убивала нас, она убивала нас! А он так явственно видел ее белую шею, ее белые плечи. Что за необычный цвет кожи, подумал он. Да нет, осадил он себя, нас убивала вовсе не она, а болезнь. Как может за такой мраморной белизной скрываться что-либо мрачное?

А заметила ли она меня? - задал он себе безответный вопрос. Поднялся в рост, подставляя тело солнцу, чтобы обсохнуть. Положил руку на грудь - тонкую, коричневую руку. Почувствовал, как бешено стучит сердце. Зато, сказал он себе, я видел ее, видел!..

Он направился обратно в пещеру - ни тихо ни быстро. Из домика, внизу, по-прежнему звучала музыка, будто праздновала что-то по собственному почину.

В пещере он принялся молча, уверенно и аккуратно паковать свое убогое имущество. Взял тряпку, бросил на нее светящиеся мелки, какую-то еду и несколько книг, крепко связал все вместе. И заметил, что руки дрожат. Недоверчиво, распахнув глаза, повернул ладони вверх, к свету. Поспешно встал, взял узелок под мышку, вылез из пещеры и направился по расщелине вверх, прочь от этой музыки и этих назойливых запахов.

Он не оглядывался.

Солнце спускалось ниже и ниже. Он ощущал кожей, как его тень, удлиняясь, стремится остаться там, где следовало бы остаться ему самому. Нет, это было неправильно - уходить из пещеры, где он жил еще ребенком. В пещере он нашел для себя десятки занятий, развил сотни разных пристрастий. Выдолбил в камне очаг и пек себе каждый день свежие лепешки, самые разные, но неизменно чудесные на вкус. Сам растил для них зерно на узенькой горной терраске. Сам делал прозрачные искрящиеся вина. Сам создавал музыкальные инструменты, флейты из серебра и иного, шипастого металла, а также маленькие арфы. Сам сочинял песни. Сам сколачивал стульчики и ткал материю, чтоб одеться. А еще рисовал картинки на стенах пещеры светящимся кобальтом и кармазином, и картинки, замысловатые и прекрасные, горели долгие ночи напролет. И еще то и дело перечитывал книжку стихов, которую написал в пятнадцать лет, - бывало, родители с затаенной гордостью читали ее друзьям. Что и говорить, это было замечательно - жить в пещере и предаваться немудреным занятиям.

На закате он достиг перевала. Музыки было не слышно, запаха тоже не слышно. Вздохнув, он присел на минутку передохнуть, прежде чем начать спуск по ту сторону гор. И закрыл глаза.

Белое лицо снизошло к нему сквозь зелень воды.

Он поднял пальцы к глазам, ощупал их сквозь веки.

Белые руки тянулись к нему, преодолевая силу прибоя.

Он вскочил, подхватил узелок с ценностями и чуть было не двинулся дальше - но тут ветер переменился. Слабым-слабым эхом до него долетела музыка - сумасшедшая, металлическая, громовая, но теперь удаленная на много миль. И последняя капелька аромата духов каким-то образом отыскала путь наверх среди скал...

Когда взошли луны, Сио повернулся и двинулся - почти на ощупь - назад, к пещере.

Пещера показалась холодной и чужой. Он развел огонь и наскоро поужинал хлебом и дикими ягодами со мшистых окрестных скал. Как быстро, едва он покинул пещеру, она остыла и сделалась неприютной! Шорох собственного дыхания и то отражался от стен как чужой и незнакомый.

Загасив огонь, он улегся поспать. Однако на стене пещеры мерцало тусклое пятнышко света, и он знал, что свет ухитряется подняться на полмили из окон того домика у канала. Он зажмурился - и все-таки свет достигал его. То свет, то музыка, то запах цветов. Помимо воли он то всматривался, то вслушивался, то вдыхал: троица небывалых импульсов не оставляла его в покое.

В полночь оказалось, что он стоит перед входом в пещеру. Домик в долине сиял желтыми огнями, как яркая игрушка. А в одном из окон, почудилось, мелькнула танцующая фигура.

"Надо спуститься и убить ее, - сказал он себе. - Вот зачем я вернулся сюда. Убить и похоронить!"

Когда он почти заснул, чей-то полузабытый голос шепнул ему: "Ты лжец, величайший лжец..." Открывать глаза он не стал.

Она жила одна. На второй день он видел, как она бродит по холмам. На третий день она плавала по каналам, несколько часов кряду. На четвертый и пятый день Сио подходил к домику все ближе, ближе - и вот на исходе шестого дня, когда упала тьма, он очутился у самого окна и принялся наблюдать за женщиной.

Она сидела за столом, на котором стояли два десятка медных тюбиков - все маленькие, и все красные с одного конца. Покрыв кожу белой, прохладной на вид мазью и превратив лицо в маску, она затем стерла мазь тряпочкой и швырнула тряпку в корзину. Схватила один из тюбиков и прижала к широкому рту, плотно сжала губы, вытерла их, добавила иной оттенок, стерла тоже; опробовала третий, пятый, девятый цвет, коснулась красным щек, серебристыми щипчиками проредила брови. Накрутила волосы на какие-то непонятные штуки и принялась полировать ногти, напевая неведомую, сладостную песню на своем языке, - должно быть, прекрасную песню. Женщина мурлыкала, притоптывая высокими каблуками по деревянным половицам. Она напевала, расхаживая по комнате, нагая, а затем раскинулась мраморной плотью на кровати, опустив голову, свесив желтые волосы до полу и поминутно поднося к очень красным губам огненный цилиндрик. Она сосала цилиндрик, прикрыв глаза и выпуская из узких ноздрей и ленивого рта долгие, неспешные и нестойкие дымовые узоры.

Сио затрепетал. Призраки! Призраки, возникающие прямо у нее изо рта - так небрежно, так легко! Она творила, даже не глядя на них...

Ноги, едва она поднялась, грохнули по деревянному полу. Она опять запела. Закружилась, обращая песнь к потолку. Щелкнула пальцами. Распростерла руки, как крылья в полете, и танцевала, танцевала сама с собой, постукивая каблучками по полу и кружась, кружась...

Инопланетная песня. Как хотелось ему хоть что-нибудь понять! Как хотелось обладать даром, присущим некоторым представителям его расы, - проецировать разум, читать, понимать и мгновенно переводить чужие языки, чуждые мысли. Он попробовал - вдруг получится? Нет, не получилось - она продолжала петь прекрасную, непонятную песню, и он не мог разобрать ни слова.

- Не бойся измены, храню любовь для тебя одного...

Его одолевала слабость - он вглядывался в ее земное тело, в земную ее красоту, такую несхожую с марсианской, в нечто рожденное за миллионы миль отсюда. Руки его покрывались испариной, веки неприятно подергивались.

Зазвенел звонок.

И она взялась за странный черный инструмент, назначение которого, впрочем, не слишком разнилось от сходного устройства, известного народу Сио.

- Алло! Джанис? Господи, как я рада тебя слышать!.. Она улыбнулась. Она говорила с каким-то дальним городом. Голос ее напрягался, звенел в ушах. Но что, что значили ее слова?

- Господи, Джанис, в какую жуткую глушь ты меня загнала! Знаю, сладкая моя, знаю - отпуск. Но ведь отсюда миль шестьдесят до чего угодно! Все, что мне остается, - играть в карты да плавать в этом чертовом канале...

Черная машина прожужжала что-то в ответ.

- Я не вынесу этого, Джанис! Да знаю я, знаю! Церковники - вот гнусность, что они добрались и сюда на Марс. Все шло так славно! Я хочу услышать только одно - когда мы откроемся снова?

Мило, подумал Сио. Изящно. Неправдоподобно. Он стоял в ночи у открытого окна, любуясь ее удивительным лицом и телом. О чем же они все-таки говорят? Об искусстве, литературе, музыке? Конечно, о музыке - ведь она пела, она же все время пела! Музыка диковинная, но можно ли ожидать, что постигнешь музыку иного мира? Или земные обычаи, язык, литературу? Приходится руководствоваться инстинктом. Надо отбросить прежние заблуждения. Нельзя не признать, что ее красота не сродни марсианской, мягкой, утонченной коричневой красоте вымирающей расы. У мамы были золотые глаза и стройные бедра. А эта, напевающая в одиночку в пустыне, - она куда крупнее, у нее большие груди, широкие бедра... и ноги, да, ноги из мраморного огня, и непонятная привычка разгуливать нагишом, в одних странно постукивающих тапочках. Но ведь, наверное, на Земле у женщин так принято?

Сио кивнул самому себе. Надо представить себе и понять. Женщины далекого мира - обнаженные, желтоволосые, крупнотелые, гремящие каблуками - представить себе их всех. А волшебство изо рта и ноздрей! Призраки, бестелесные духи, текущие с губ дымчатыми силуэтами. Безусловно, она - колдовское создание, дочь огня и воображения. С помощью своего искрометного разума она рисует образы в воздухе. Кто, как не разум редкостной чистоты и гениальности, способен пить серое, вишнево-красное пламя, чтобы затем испускать из ноздрей разводы непостижимой архитектурной сложности и совершенства? Гений! Художник! Творец! Как же это делается, сколько лет нужно потратить, чтоб освоить такое чудо? И даже располагая временем, как это время использовать? В ее присутствии кружилась голова. Он ощущал неистовую потребность выкрикнуть: "Научи меня!" Но боялся. Робел, как дитя. Видел формы, линии, витой дымок, уплывающий в бесконечность. Наверное, она удалилась в глушь ради одиночества, ради воплощения своих фантазий и чтобы никто ей не мешал и никто за ней не следил. Нельзя тревожить творцов, писателей, художников. Надлежит отступить и хранить впечатления про себя.

Какой народ! - размышлял он. Все ли женщины неистового зеленого мира подобны этой? Все до одной - испепеляющие призраки и музыка? И все расхаживают в своих гремучих жилищах ослепительно нагими?

- Я должен еще понаблюдать за ней, - сказал он почти вслух. - Я должен научиться...

Он чувствовал, как руки шевелятся помимо воли. Им хотелось притронуться к ней. Ему хотелось, чтоб она пела не для себя, а для него, создавала в воздухе произведения искусства - для него, учила его, рассказывала о дальнем, недоступном ему мире, о земных книгах, о прекрасной земной музыке...

- Господи, Джанис, но когда, когда? А как другие девочки? Что в других городах?

Телефон бурчал гортанно, как насекомое.

- Все, все позакрывались? На всей паршивой планете? Должно же оставаться хоть одно местечко, одно-единственное! Слушай, если ты не подыщешь для меня что-нибудь подходящее, и вскорости, я... !

Необычно было происходящее, необычно и странно. Как если бы он смотрел на женщину впервые в жизни. Манера откидывать голову, шевелить руками с красными ноготочками - все по-новому, все по-другому. Вот скрестила белые ноги, наклонилась, уперев локоть в нагое колено, вызывая и выдыхая духов, болтая и поглядывая искоса на окно, да, именно туда, где он укрывался в тени. Она смотрела прямо сквозь него - и что бы она сделала, если бы узнала?

- Кто напуган, я? Напугана тем, что живу здесь одна?..

Она расхохоталась, и Сио вторил ей в лунной полутьме. Как прекрасен ее инопланетный смех - голова закинута, мистические клубы вырываются из ноздрей и свиваются в непостижимые образы. Он был вынужден отвернуться от окна, у него перехватило дух.

- Ну да! Конечно, да!

Что за утонченные, редкостные слова она произносит сейчас? О чем они - о жизни, музыке, поэзии?

- Послушай, Джанис, ну кто сегодня страшится марсиан? Сколько их осталось - дюжина, две дюжины? Валяй, тащи их сюда, построй по росту! Договорились? Вот и ладно...

Ее смех сопровождал его, когда он слепо завернул за угол домика, спотыкаясь о пустые бутылки. Зажмурился - не помогло: перед глазами все равно сверкала ее светящаяся кожа, и фантомы слетали с губ, колдовские облака, дожди и ветры. О, если бы знать перевод! О боги, если бы понять! Вслушайся: что значило это слово? А это? Или вот это? Что, неужели она окликает его? Нет, увы, нет. Но ведь как похоже на его имя...

У себя в пещере он поел, поел без всякого аппетита.

И потом целый час сидел перед пещерой, пока луны не взошли еще выше и не помчались по стылому небу и он не увидел пар своего дыхания, отчасти напоминающий пламенно-молчаливые призраки вокруг ее лица, а она все говорила, говорила, он слышал и не слышал ее голос, взмывающий вверх по холмам среди скал, и чувствовал запах ее дыма, исполненного посулов, от ее слов веяло теплом, слова отогревались у нее на устах.

Наконец он подумал: я спущусь снова и побеседую с ней. Я буду беседовать тихо и медленно, и так каждый вечер, пока она не начнет понимать меня, а я не разберусь в ее речи, и тогда она пойдет со мной сюда, в холмы, и мы будем довольны друг другом. Я расскажу ей о своем народе и о своем холостом одиночестве, и о том, как я много-много раз наблюдал за ней и слушал ее...

Но... она - это Смерть.

Он содрогнулся. Мысль пришла и уходить не желала.

Как же он мог забыть? Довольно притронуться к ее руке, к ее щеке, и через несколько часов, самое большее через неделю, он зачахнет. Кожа изменит цвет, опадет чернильными складками и обратится в прах, станет отслаиваться темными струпиками, и их унесет ветер...

Одно прикосновение - и Смерть.

Потом пришла и другая мысль. Она живет одна, в отдалении от иных представителей своей расы. Ей, вероятно, по сердцу держать собственные чаяния при себе, раз она поселилась отдельно от всех. А если так, не родственные ли мы души? И, поскольку она вдали от городов, может быть, в ней нет Смерти... Да! Может быть!

Как прекрасно было бы провести с ней день, неделю, месяц, плавать вместе с ней по каналам, бродить по холмам и просить ее снова и снова заводить свою диковинную песню! И он, в свой черед, достанет старые книги арфистов и позволит им петь для нее. Разве это не искупает каких-то хлопот, какого-то риска, да чего угодно! Разве смертные не могут умереть и в одиночестве? Всмотрись сызнова в эти желтые огни в домике внизу. Целый месяц взаимопонимания, месяц жизни рядом с красотой, с созидательницей призраков, химер, стекающих с губ, - разве таким редким шансом можно пренебречь? А уж если смерть... какая же это дивная, оригинальная смерть!

Он встал. Двинулся к нише в стене, где хранились изображения родителей, и зажег свечу. Снаружи темные цветы терпеливо ожидали рассвета, чтобы затрепетать и раскрыться, когда она будет здесь, когда увидит их и примется собирать и гулять с ними по холмам. Луны ушли с небес. Пришлось включить особое зрение, чтобы не сбиться с дороги.

Прислушался - внизу, в ночи, играла музыка. Внизу, во тьме, ее голос обещал чудеса, неподвластные времени. Внизу, в тени, горела ее мраморная плоть, и призраки танцевали вокруг ее головы.

Он шел быстрее, быстрее...

Ровно без четверти десять в тот вечер она услышала мягкий стук в дверь.

Читать отзывы (14)

Написать отзыв


Имя

Комментарий (*)


Подписаться на отзывы


Е-mail


Поставьте сссылку на этот рассказ: http://raybradbury.ru/library/story/82/1/1/