Рэй Брэдбери
                             http://raybradbury.ru

                               По уставу
                                By the Numbers!
                                      1984

     Переводчик: Елена Петрова

     Рота, смирно!
     Щелк.
     -- Вперед -- _шагом марш!_
     Топ. Топ.
     -- Рота, стой!
     Топ, бух, стук.
     -- Равнение напра-во.
     Шепот.
     -- Равнение нале-во.
     Шорох.
     -- Кру-гом!
     Топ, шарк, бух.
     Давным-давно  под  лучами палящего солнца
один    человек    в    полный    голос    отдавал
приказы,     а     рота    их    выполняла.    Летом
пятьдесят  второго  под небом Лос-Анджелеса,
у    бассейна,    что   рядом   с   отелем,   стоял
сержант-инструктор,   и   там  же  выстроилась
его рота.
     --   Равнение   на   середину!   Выше   голову!
Подбородок    убрать!    Грудь   вперед!   Живот
втянуть!    Плечи   расправить,   черт   побери,
_расправить плечи!_
     Шорох, шепот, шелест, шаг. Тишина.
     И сержант-инструктор, раздетый до трусов,
идет      вдоль     кромки     бассейна,     сверля
водянисто-холодным взглядом свою роту, свою
команду, свою часть -- своего...
     Сына.
     Мальчик  лет  девяти  или  десяти  стоял по
струнке, смотрел по-военному в никуда, плечи
держал  ровно,  будто накрахмаленные, а отец,
чеканя  шаг,  ходил  кругами,  лающим  голосом
выкрикивал       команды,       склонялся       над
мальчишкой и давал жесткие указания. Оба -- и
отец,  и  сын  --  были  в  плавках, минуту назад
они     убирали     территорию,     раскладывали
полотенца,  драили  кафель.  Но  теперь  время
близилось к полудню.
     --  Рота!  По  порядку  номеров рассчитайсь!
Первый, второй!
     --     Третий,     четвертый!     --    выкрикивал
мальчик.
     -- Первый, второй! -- громко кричал отец.
     -- Третий, четвертый!
     --  Рота, стой! На плечо! Целься! Подбородок
на себя, носки в линию, выполняй!
     Воспоминания    замелькали,    как    старая
пленка   в   допотопной   киношке.  Откуда  они
пришли, эти воспоминания, и почему?
     Я   ехал   на   поезде   из   Лос-Анджелеса   в
Сан-Франциско.  Время было позднее, я пошел в
вагон-ресторан       и       оказался       там      в
одиночестве,  если  не  считать бармена и еще
какого-то  пассажира,  то  ли  молодого,  то ли
старого,  который сидел через проход от меня
и пил уже вторую порцию мартини.
     Он и навеял воспоминания.
     Эти         волосы,         лицо,        испуганные,
затравленные  голубые  глаза,  находящиеся в
нескольких      футах     от     меня,     внезапно
остановили    течение    времени,   перебросив
меня в прошлое.
     То отчетливо, то расплывчато я видел себя
в   вагоне   поезда,   а   потом   сразу  --  возле
кромки бассейна, видел светлый, исполненный
боли  взгляд этого человека, сидящего рядом,
--  и  сквозь три десятка лет слышал голос его
отца, а уж вернувшись в прошлое на те же пять
тысяч   дней,   не   сводил   глаз   с   его  сына,
который    выполнял    повороты    кругом   и   в
полоборота,       замирал       как      вкопанный,
вскидывал   воображаемую  винтовку,  брал  на
караул, целился.
     -- Смирно! -- рявкал отец.
     -- Смирно! -- эхом вторил сын.
     --  Будет  ли  этому  конец? -- прошептал Сид,
мой  лучший  друг,  который  загорал  рядом со
мной  под  жарким  солнцем,  следя  глазами за
происходящим.
     -- В самом деле, -- тихо поддакнул я.
     -- Сколько времени это длится?
     --  Как  видно,  не  один  год.  Похоже  на  то.
Долгие годы.
     -- Ать, два!
     -- Три, четыре!
     Башенные      часы      неподалеку     пробили
полдень;   в   это   время  у  бассейна  начинал
работать летний бар.
     -- Рота... _шагом марш!_
     Двое,      мужчина     и     парнишка,     маршем
направились      по      мощеной      дорожке      к
полузапертым воротцам.
     --  Рота,  стой. Слушай мою команду! Открыть
засовы! Делай!
     Мальчик поспешно отодвинул засовы.
     -- Делай!
     Он   распахнул  створки,  отпрыгнул  назад,
выпрямился в ожидании.
     -- Кру-гом, вперед, шагом марш!
     Дошагав     до     самой    кромки    бассейна,
мальчишка   едва  не  свалился  в  воду;  тогда
отец      с      кривой     ухмылкой     приглушено
скомандовал:
     -- ...стой.
     Сын пошатнулся.
     -- Черт, -- прошептал Сид.
     Отец   оставил  сына  у  воды,  негнущегося,
как  скелет,  и  прямого,  как  флагшток,  а сам
куда-то ушел.
     Сид  неожиданно  вскочил,  не отрываясь от
этого зрелища.
     -- Куда? -- одернул я.
     --    Мать   честная,   неужели   он   заставит
ребенка стоять столбом?!
     -- Не дергайся, Сид.
     -- Да ведь это издевательство!
     --   Не   лезь   на   рожон,   Сид,   --   сказал  я
вполголоса. -- Это ведь не твой сын, верно?
     -- Верно! -- сказал Сид. -- Черт побери!
     -- Из этого не выйдет ничего хорошего.
     -- Нет, выйдет. Сейчас найду этого...
     -- Посмотри, Сид, какое у мальчишки _лицо_.
     Взглянув на мальчика, Сид весь сжался.
     Парнишка, стоящий в ослепительном блеске
солнечных  лучей  и  воды, был горд. В том, как
он   держал   голову,   в   том,  как  горели  его
глаза,   как   его   обнаженные  плечи  вынесли
бремя    понуканий    и   придирок   --   во   всем
сквозила гордость.
     Именно       эта      оправданная      гордость
заставила   Сила  отступиться.  Придавленный
какой-то   безнадежностью,   он  опустился  на
колени.
     --   Неужели  мы  так  и  будем  сидеть  сложа
руки  и смотреть на эту идиотскую игру. -- Сам
того   не   замечая,   Сид   перешел  на  крик:  --
"Делай раз, делай два"?
     Отец   мальчика   это   услышал.   Складывая
полотенца   в   стопку,   он  замер  у  дальнего
конца  бассейна.  Мышцы  спины  заиграли,  как
шары  в  автомате,  набирающем  очки. Он резко
повернулся,     прошел     мимо    своего    сына,
который   до   сих   пор   стоял   по   струнке  в
сантиметре   от   края  бассейна,  кивнул  ему,
выказывая     хмурое     одобрение,     а    потом
приблизился   к   нам   с   Сидом  и  накрыл  нас
стальной тенью.
     --  Будьте  любезны, сэр, не повышать голос,
--  приглушенно начал он, -- чтобы не сбивать с
толку моего сына...
     --  Еще чего! Я буду говорить так, как сочту
нужным! -- Сид начал подниматься.
     --  Нет,  сэр,  не  будете.  --  Он  устремил  на
Сида  острый нос, точно прицелился. -- Это мой
бассейн,    моя    земля.    У    меня   договор   с
хозяевами         отеля:         их         территория
заканчивается у ворот бара. Если уж я берусь
за  дело, то порядки устанавливаю сам. Кто им
не     подчиняется,    того    гоню    взашей.    _В
буквальном смысле_. Сходите в спортзал -- там
на  стене  мой  черный  пояс  по  джиу-джитсу и
дипломы  с соревнований по боксу и стрельбе.
Попробуйте  схватить  меня  за  руку -- сломаю
вам  запястье.  Попробуйте  чихнуть  -- сломаю
нос. Одно неверное слово -- и вашему дантисту
обеспечена работа на два года. Рота, смирно!
     Он выпалил все это на одном дыхании.
     Его сын окаменел на краю бассейна.
     -- Сорок дорожек! Марш!
     --  Марш!  --  выкрикнул  мальчик  и  нырнул  в
бассейн.
     Мальчишеское   тело   вошло   в   воду,  руки
яростно     замелькали    в    воздухе,    и    это
отрезвило Сида. Он закрыл глаза.
     Расплывшись   в   ухмылке,   отец   мальчика
отвернулся    и    стал    наблюдать,    как   сын
вспенивает воду летнего бассейна.
     --  Я  в  его  возрасте  так не умел, -- сказал
он. -- Джентльмены.
     После  этого он коротко кивнул и неспешно
удалился.
     Сиду   оставалось   только   разбежаться  и
прыгнуть   в   бассейн.   Он  проплыл  двадцать
дорожек.  За  мальчиком ему было не угнаться.
Выбравшись  из  воды,  Сид рухнул на землю, но
его лицо больше не горело гневом.
     --    Готов    поспорить,    --    прошептал   он,
вытирая     лицо     полотенцем,     --     в     один
прекрасный   день   мальчишка  взбунтуется  и
прикончит этого гада!
     --  Как  сказано  у  Хемингуэя,  --  ответил я,
наблюдая    за   сыном   сержанта,   отмахавшим
тридцать    пятую    дорожку,    --    этим   можно
утешаться,      правда?      [_Как      сказано      у
Хемингуэя...  этим можно утешаться, правда?_ --
"Этим       можно       утешаться,      правда?"      --
заключительная  фраза романа Э. Хемингуэя "И
восходит   солнце"  ("Фиеста").  Пер.  с  англ.  И.
Кашкина.     См.:     Э.     Хемингуэй.    Избранные
произведения  в  двух томах: Том 2. М., 1953. С. 170.
На   эту   же   сцену   этого   же   произведения
Брэдбери   ссылается   в   рассказе  "Оливер  и
Гарди: Роман".]
     
     В последний раз, в последний день, когда я
их      видел,     отец     мальчика     пружинисто
расхаживал       у       бассейна,       вытряхивал
пепельницы  (в  этом деле ему не было равных),
подвигал столы, выстраивал в шеренгу кресла
и шезлонги, раскладывал на скамейках свежие
полотенца      безупречными,     математически
выверенными   стопками.   Даже  в  том,  как  он
драил  кафель,  была какая-то геометрическая
точность.    Он    чеканил    шаг,    без    устали
поправлял  и  передвигал все, что возможно, и
лишь   изредка   поднимал   голову   и  стрелял
взглядом,   желая  убедиться,  что  его  отряд,
его    взвод,    его    рота   часами   стоит   без
движения     по     стойке     смирно    и    чем-то
напоминает      флажок     на     мачте:     волосы
развеваются     на     летнем     ветру,    взгляд
устремлен      за      горизонт,     губы     сжаты,
подбородок вниз, плечи расправлены.
     Я  ничего  не мог с собой поделать. Сид уже
давно    уехал   по   делам.   А   я   оккупировал
гостиничный   балкон   с   видом   на   бассейн,
допивал    последнюю    порцию    спиртного    и
неотрывно   смотрел,   как   отец  расхаживает
туда-сюда,  а  сын  стоит  без  движения, будто
идол.      Когда      стало     смеркаться,     отец
размашистым   шагом  направился  к  забору  и,
словно опомнившись, гаркнул через плечо:
     -- Смирно! Равняйсь! Первый, второй...
     -- Третий, четвертый! -- выкрикнул сын.
     Мальчик    строевым   шагом   прошел   через
калитку, и его подошвы стучали по цементу не
хуже   армейских  ботинок.  Он  направлялся  к
парковке,     а    отец    бесстрастно    щелкнул
замком,  быстро  огляделся,  взглянул наверх,
заметил  меня  и  помедлил.  Его  взгляд огнем
жег мое лицо. У меня сами собой расправились
плечи,    опустился    подбородок    --    я   даже
вздрогнул.   Чтобы   положить  этому  конец,  я
небрежно  отсалютовал  ему  своим стаканом и
выпил.
     Что  же  дальше?  --  думал  я. Сын вырастет и
прикончит  своего  старика,  или  изобьет его
до      полусмерти,      или      просто      сбежит,
искалеченный  жизнью,  и  до конца своих дней
будет маршировать по чужой команде, так и не
узнав, что такое "вольно"?
     Не  исключено,  размышлял я, отхлебывая из
высокого     стакана,    что    у    парнишки    со
временем  тоже  будут  дети, и он точно так же
будет орать на них из года в год где-нибудь у
бассейна. А может, он просто сунет себе в рот
пистолет    и   таким   способом,   единственно
доступным,  убьет  отца?  А если жена не родит
ему   сыновей,  сумеет  ли  он  похоронить  все
приказы   и   команды   заодно   с   сержантами?
Вопросы, полуответы, опять вопросы.
     Мой  стакан  опустел.  Солнце скрылось, а с
ним и отец и сын.
     Но  теперь один из них вернулся и сидел на
расстоянии  вытянутой  руки от меня, а поезд,
следующий   в  северном  направлении,  уносил
нас  в  неосвещенную  даль. Это был все тот же
мальчуган, новобранец, сын того самого отца,
который   в  летнюю  жару  командовал  солнцу,
когда взойти и когда закатиться.
     Еле выжил? Едва уцелел? Еще в силах?
     Поди знай.
     Как   бы   то   ни   было,  он  оказался  рядом
тридцать  лет спустя, шагнувший из детства в
старость   или   состарившийся   в  детстве,  и
медленно      прихлебывал      третью      порцию
мартини.
     Тут      я      спохватился,      что      слишком
бесцеремонно    сверлю    его    взглядом.   Его
ярко-голубые       глаза       смотрели      как-то
затравленно,  поэтому  я  не сразу решился на
разговор.
     --   Простите   меня,   --   начал   я,   --   боюсь
сказать  глупость,  но... тридцать лет назад я
приезжал  на  выходные  в  отель "Амбассадор",
где  один  военный  вместе  с  сыном следил за
порядком у бассейна. Он... м-м-м... Вы его сын?
     Молодой  и  в  то  же  время  старый человек
задумался,  осмотрел меня бегающими глазами
и, наконец, слегка улыбнулся:
     --  Да, -- сказал он, -- я и есть тот самый сын.
Садитесь поближе.
     Мы  пожали друг другу руки. Пересев к нему
за   столик,   я   заказал   для   нас  обоих  еще
мартини,   как   будто   мы   собирались  что-то
праздновать   или  оплакивать.  Когда  бармен
поставил перед нами стаканы, я сказал:
     --    Предлагаю    тост    --    за    год   тысяча
девятьсот   пятьдесят   второй.   Хороший  был
год? Или плохой год? Все равно -- за тот год!
     Мы  выпили,  и  этот  человек  без  возраста
почти сразу сказал:
     --  Вы,  очевидно,  хотите спросить о судьбе
моего отца.
     -- Ох... -- выдохнул я.
     --  Ничего,  ничего, -- успокоил он меня, -- не
смущайтесь. Очень многие интересуются, хотя
прошло столько лет.
     Ребенок  в  обличье  взрослого поглаживал
стакан с мартини и вспоминал прошлое.
     --    И    вы    отвечаете,    когда    люди    вас
спрашивают? -- спросил я.
     -- Отвечаю.
     Я собрался с духом:
     --  Тогда  ладно.  Что  же  случилось с вашим
отцом?
     -- Он погиб.
     Последовало долгое молчание.
     -- Это весь ответ?
     --   Не   совсем.   --   Человек   без   возраста
опустил     стакан     на    стол    и    развернул
салфетку,  причем  точно под углом к стакану,
а  потом  в  самую  середину  водрузил оливку,
словно камешек из прошлого. -- Помните, каким
он был?
     -- Вполне живо.
     --  Как  много  смысла  вы вкладываете в это
"живо"!     --    Человек    без    возраста    слабо
усмехнулся.   --   А   помните   все  эти  "вокруг
бассейна  --  шагом  марш", "нале-во", "напра-во",
"смирно",                    "не                    двигаться",
"подбородок-живот-убрать!",    "грудь   вперед",
"ать-два!", "делай"?
     -- Помню.
     --  Однажды, дело было в пятьдесят третьем,
после  того как отдыхающие разъехались, и вы
вместе  с  ними,  отец муштровал меня на жаре.
Заставил целый час простоять на солнцепеке,
ругался,  брызгал  слюной мне в лицо, в глаза,
в  нос, а сам орал: "Только шевельнись! Только
моргни!   Только   дернись!   Не  сметь  дышать,
пока  я  не  сказал!  Слышишь, солдат? Слышишь?
Ты  слышишь? Слышишь?!" -- "Да, сэр", -- выдавил я.
Отец   развернулся,  не  устоял  на  кафельных
плитках и упал в воду.
     Мальчик-старик      помолчал     и     странно
хмыкнул.
     --  Вы  знали?  Нет, откуда... Я тоже не знал...
что  за  те долгие годы, пока он брал в аренду
бассейны,   драил  душевые,  менял  полотенца,
чинил    трамплины    и   трубы,   он   так   и   не
научился    --    бог   свидетель!   --   так   и   не
научился   плавать!   За  всю  жизнь!  Подумать
только...  За  всю жизнь. Он никогда мне в этом
не    признавался.    Я    и    не   подозревал!   А
поскольку   он   сам   перед  тем  скомандовал:
"Равняйсь!"  "Не дергаться!" "Не двигаться!" -- я
так    и    остался    стоять,    уставившись   на
закатное  солнце.  Даже  ни разу не посмотрел
вниз.    Смотрел    только    вперед,   как   было
приказано,  по  уставу...  Мне было слышно, как
он    барахтается    и   вопит.   Но   слов   я   не
разбирал.  Слышал  только,  как  он ловил ртом
воздух,    захлебывался,    уходил    под   воду,
пронзительно  кричал,  но  я стоял навытяжку,
подбородок    вверх,    живот   втянут,   взгляд
направлен   в   одну  точку,  на  лбу  пот,  губы
стиснуты,  ягодицы  сжаты,  спина прямая, а он
все  вопил,  кашлял,  захлебывался. Я все ждал
команды  "вольно".  Он  должен  был прокричать
"Вольно!", однако я этого не дождался. Что мне
было   делать?  Я  просто  стоял,  как  истукан,
пока    не    смолкли    крики,   пока   волна   не
ударилась  о  бортик  бассейна  --  а потом все
стихло.    Не    знаю,   как   долго   я   простоял
навытяжку:   минут   десять,  может,  двадцать,
полчаса,    только    мимо   проходил   какой-то
человек,  увидел  меня,  заглянул  в бассейн и
как  закричит:  "О господи!". Потом повернулся
в  мою  сторону -- а он был из тех, кто знал нас
с   отцом,   --  и  дал  команду  "вольно".  Только
тогда я заплакал.
     Он осушил свой стакан.
     -- Понимаете, я не мог знать наверняка, что
он  не  притворяется.  Он и раньше проделывал
такие  штуки  --  нарочно,  чтобы  застать меня
врасплох.  Бывало,  зайдет  за  угол, выждет, а
потом  выскочит  и  смотрит,  прямо  ли я стою.
Или  притворится,  что  идет  в  уборную, а сам
только  и  думает,  как  меня уличить. Искал, к
чему    бы    придраться,    чтобы    потом   меня
выпороть. В тот раз, стоя у бассейна, я думал,
что  это  очередная  хитрость.  Вот  я  и решил
подождать,       чтобы       убедиться...      чтобы
удостовериться.
     Замолчав,  он  опустил  стакан  на поднос и
откинулся  на  спинку кресла, погрузившись в
собственное    молчание   и   глядя   в   никуда
поверх  моего  плеча. Выслушав эту историю, я
напрасно  ждал,  что  у него навернутся слезы
или дрогнут губы.
     --  Ну  вот,  --  сказал  я,  выдержав  паузу,  --
теперь  мне  известна  судьба  вашего  отца. А
как сложилась ваша судьба?
     -- Как видите, -- сказал он, -- я здесь.
     Поднявшись, он протянул на прощанье руку.
     -- Спокойной ночи, -- сказал он.
     Глядя   ему   в  лицо,  я  видел  того  самого
мальчика,  который  ждал  команды  пять тысяч
дней  назад.  Потом  мой  взгляд  скользнул по
его левой руке: обручального кольца не было.
Что  это означало? Нет сыновей, нет будущего?
Но я не решился спросить.
     --  Приятно  было  повидаться,  --  услышал  я
свой голос.