Последние почести. Рассказ Рэя Брэдбери
Переводчик: Елена Петрова

 

На этой странице полный текст рассказа «Последние почести». Рэй Брэдбери.RU содержит самый полный и тщательно отсортированный каталог повестей и рассказов писателя.

Версия для печати

Простой текст

На английском языке:

Last Rites

Рассказ вошёл в сборники:

Купить сборник с этим рассказом:

«В мгновение ока» в магазине «Ozon»





« Все рассказы Рэя Брэдбери

« В мгновение ока


Last Rites

1994

Гаррисон Купер еще не вступил в пору старости: ему исполнилось всего тридцать девять; на таком рубеже сорок лет - это уже горячо, а тридцать - холодно; разница весьма серьезная, не только в смысле температуры, но и в смысле мироощущения. Человек незаурядных, даже блестящих, способностей, он не связал себя брачными узами и не собирался этого делать, не завел детей, которых мог бы с чистой совестью признать своими, а посему располагал свободным временем; однако летним утром 1999 года он почему-то проснулся в слезах.

- Что такое?

Выбравшись из постели, он подошел к зеркалу, чтобы рассмотреть мокрое лицо, понять причину грусти и выяснить истоки печали. Как ребенок, в котором переживания разжигают любопытство, он нарисовал свою собственную карту, но среди бескрайних пустынь тоски не смог найти столицу отчаяния - и пошел бриться.

Это не помогло: у Гаррисона Купера обнаружился тайный запас меланхолии, которая даже во время бритья стекала ручейками по намыленным щекам.

- Господи, как на похоронах! - воскликнул он.- Но вроде бы никто не умер?

На завтрак он, вопреки обыкновению, съел недожаренный тост, а затем отправился к себе в лабораторию, надеясь, что Тайм-Ровер подскажет, почему из глаз текут слезы, когда для этого нет видимых причин.

Тайм-Ровер? Ах да.

Дело в том, что после тридцати Гаррисон Купер посвящал большую часть времени разработке схем невообразимого прошлого и неизведанного будущего. Фантазии мужчин обычно реализуются в виде машины, которая прекрасна, как женщина. Гаррисон Купер направил свои мечты в другое русло: из воздуха и раскатов грома он создал свое собственное средство передвижения и назвал его машиной Мёбиуса.

Краснея от наигранного безразличия, он объяснял знакомым, что берет полосу прошлого и полосу будущего, а потом скручивает их на пол-оборота в точке настоящего, чтобы образовалась односторонняя петля. Вроде тех бумажных восьмерок, которыми в девятнадцатом веке забавлялся математик А. Ф. Мёбиус.

- Ну, конечно, Мёбиус,- начинали мямлить знакомые.

А про себя ужасались: "Караул. Надо уносить ноги".

Гаррисон Купер не принадлежал к числу одержимых ученых, но был безнадежным занудой. Не заблуждаясь на сей счет, он с некоторых пор отгородился от мира, чтобы завершить работу над машиной Мёбиуса. В то странное утро, когда у него из глаз дождем катились холодные капли, Гаррисон Купер вперился взглядом в эту хитроумную штуковину - чтоб ей пусто было - и силился понять, что же мешает ему ликовать и радоваться жизни.

Его мысли прервал звонок в дверь лаборатории: оказалось, это редкий гость - настоящий курьер компании "Вестерн Юнион" на настоящем велосипеде. Гаррисон Купер расписался в получении телеграммы и собирался было прикрыть дверь, но заметил, что парнишка жадно разглядывает машину Мёбиуса.

- Что это? - воскликнул он.

Гаррисон Купер отступил в сторону и позволил пареньку обойти машину кругом; взгляд посыльного скользил то вверх, то вниз, то вбок по громадной обтекаемой восьмерке из меди, латуни и серебра.

- Как я сразу не догадался! - вскричал наконец мальчишка, просияв улыбкой.- Это же машина времени!

- Глаз-алмаз!

- Когда вы отправляетесь? - спросил паренек.- В какие края? Кого хотите повстречать? Вам нужен Александр Македонский? Цезарь? Наполеон? Гитлер?

- Боже упаси!

Парнишка сыпал именами, как по списку:

- Линкольн?

- Уже ближе.

- Генерал Грант! Рузвельт! Бенджамин Франклин?

- Франклин? Пожалуй!

- Везет же некоторым!

- Кому, мне? - ошеломленный, Гаррисон Купер заметил, что машинально кивает головой.- Во истину, мне повезло, да еще так неожиданно...

- Неожиданно ему открылось, почему с утра пораньше у него глаза оказались на мокром месте. Он схватил паренька за руку:

- Спасибо, дружок. Ты для меня - прямо катализатор.

- Я для вас кота...- что?

- Подействовал на меня, как тест Роршаха: за ставил разглядеть -мой собственный список! А теперь без лишнего шума - быстро на выход. Ты уж не обижайся.

Дверь захлопнулась. Гаррисон Купер метнулся в библиотеку, схватил телефонную трубку, набрал номер и в ожидании ответа стал шарить глазами по книжным полкам, вмешавшим добрую тысячу томов.

- Да, да,- бормотал он, вглядываясь в прекрасные заглавия, тисненные золотом.- Не все, конечно. Двое, трое, от силы четверо. Алло, Сэм? Сэмюель! Можешь быть у меня через пять минут? А лучше через три! Это крайне важно! Приезжай!

Он бросил трубку и приблизился к полкам, чтобы дотянуться до книг.

- Шекспир,- пробормотал он.- Вильям-Вилли, уж не ты ли?

Дверь лаборатории открылась, и Сэм, он же Сэмюель, заглянув внутрь, остолбенел.

В самом центре огромной восьмерки Мёбиуса, поставив рядом корзину с провизией, восседал Гаррисон Купер в кожаной куртке и начищенных ботинках; он согнул руки в локтях и нацелился пальцами на кнопки электронного управления.

- Играешь в Линдберга? Не хватает только шлемофона и защитных очков.

С самодовольной усмешкой Гаррисон Купер извлек откуда-то недостающую экипировку и тут же нацепил ее на себя.

- Поднять "Титаник", чтобы затопить его вновь! - Сэмюель сделал несколько размашистых шагов и остановился перед красавицей-машиной лицом к лицу с ее эксцентричным хозяином.- Ну, Купер, что на этот раз? - прокричал он.

- Сегодня утром я проснулся в слезах.

- Вот те раз! А я на сон грядущий читал вслух телефонный справочник. Отлично помогает!

- Не знаю, не знаю. Мне ты читал вслух совсем другое - вот это!

Купер протянул гостю книги.

- Ну, да! Мы бухтели, как два филина, до трех ночи и опьянели без вина от английских и американских классиков.

- Вот потому-то у меня и потекли слезы!

- Почему?

- Да потому, что их больше нет. Потому, что они умерли безвестными, непризнанными, потому, что, как ни прискорбно, некоторым из них воздали должное только после тысяча девятьсот двадцатого года - начали их переиздавать и превозносить до небес!

- Хватит болтать, ближе к делу,- сказал Сэ мюель.- Ты меня для чего позвал: чтобы проповеди читать или чтобы совета попросить?

Гаррисон Купер выскочил из своей машины и затолкал Сэмюэля в библиотеку.

- Для того, чтобы ты помог мне проложить марш рут!

- Маршрут? Маршрут!

Я отправляюсь в путешествие, в далекие края, в Большое Литературное Турне! Армия спасения в лице одного человека!

- Будешь спасать жизни?

- Не жизни: души! Что проку от жизни, если душа мертва? Нет, не вставай! Назови-ка мне тех писателей, из-за которых мы не спали ночь напролет, из-за которых у меня наутро потекли слезы. Вот бренди. Пей! Сможешь вспомнить?

- Конечно!

- Составь для меня список! Начнем с Меланхолика Новой Англии. Чудом не утонул на море, жил унылым затворником - потерянная душа шестидесятых! Так, о каких еще печальных гениях мы толковали?

- Боже мой! - вскричал Сэмюэль.- Так вот куда ты собрался? О, Гаррисон, Гарри, ты просто чудо!

- Помолчи! Ты помнишь, как пишутся юморески? Сначала смеешься, а потом начинаешь думать в обратном направлении. Поэтому давай поплачем, а потом отследим источник наших слез. Поплачем по киту, чтобы наловить мелкой рыбешки.

- Кажется, прошлой ночью я читал что-то из...

- Ну-ну?

- А потом мы говорили о...

- Дальше.

- Так...

Сэмюель сделал большой глоток бренди. Горло обожгло, как огнем.

- Записывай!

Они все записали и бросились назад.

- Что ты будешь делать, когда доберешься до места назначения, профессор-библиотекарь?

Гаррисон Купер, вновь устроившийся в тени своей великолепной парящей ленты Мёбиуса, рассмеялся и закивал:

- Хорошо сказано! Гаррисон Купер, д. ф. н. Деятель филологической нивы! Исцелитель старых знаменитостей, потерявших волю к жизни из-за нехватки человеческого тепла, признания, пьянящей похвалы. Они живут в моем сердце; их имена всегда у меня на устах. Скажи "Ах!". До встречи! Прощай!

- С богом!

Он рванул на себя какой-то рычаг, повернул тумблер: металлическая спираль затрепетала, как бабочка,- и вдруг исчезла.

Через мгновение машина Мёбиуса скрутила все свои атомы - и вернулась.

- Вуаля! - вскричал Гаррисон Купер, разрумянившись и сверкая глазами.- Вот и я!

- Так быстро? - воскликнул его друг.

- Здесь прошло не более минуты, а там - долгие часы!

- У тебя получилось?

- Смотри! У меня есть доказательства! По его лицу катились слезы.

- Что там произошло? Ну, говори же!

- Вот, и вот, и вот!

Гироскоп вращался, лента торжественно продолжала безостановочное движение по спирали, тяжелая портьера, подобно призраку, витала в воздухе, а затем, тяжело вздохнув, опустилась.

Книги сыпались, как с библиотечного конвейера, опережая звук шагов; затем появились наполовину различимые башмаки, окутанные туманом ноги, туловище и наконец голова человека, который, невзирая на то что лента вновь закрутилась по спирали и растворилась в пустоте, склонился над книжными переплетами, греясь у них, словно у очага. Он касался пальцами книг и прислушивался к колебаниям воздуха в сумеречном коридоре; откуда-то снизу доносились голоса людей, сидящих за ужином, а из-за распахнутой двери веяло едва уловимым запахом болезни: этот запах то накатывал волной, то отступал, то выветривался из комнаты, то возвращался, будто повинуясь неровному дыханию больного. Между тем в мире тихого благоденствия слышался вечерний перезвон тарелок и столовых приборов. Коридор и лестничная площадка пустовали. Но в любой момент кто-то мог подняться наверх в эту мрачную палату, неся на подносе ужин для лежащего в полудреме больного.

Гаррисон Купер осторожно распрямился и проверил, не идет ли кто-нибудь по лестнице, а затем, взвалив на себя сладкое бремя книг, перешел в ту комнату. По обеим сторонам кровати горели свечи; умирающий лежал на спине, вытянув руки вдоль тела: его голова утопала в подушке, закрытые глаза ввалились, а губы были плотно сжаты; казалось, он молит, чтобы на него обрушился потолок вместе со спасительной смертью.

Услышав, как Гаррисон Купер раскладывает книги по краям постели, старик очнулся: у него вздрогнули веки, пересохшие губы приоткрылись, ноздри со свистом втянули воздух.

- Кто здесь? - прошептал он.- Который час?

- "Всякий раз, как я замечаю угрюмые складки в углах своего рта; всякий раз, как в душе у меня воцаряется промозглый, дождливый ноябрь, я понимаю, что мне пора отправляться в плавание, и как можно скорее",- тихо ответил путешественник, стоя в ногах постели.

- Что-что? - зашептал лежащий на постели старик.

- "Это у меня проверенный способ развеять тоску и наладить кровообращение",- процитировал гость, подкладывая по книге под ладони умирающего, чтобы дрожащие пальцы могли ощупать переплеты, отстраниться и пробежать по строчкам, как по шрифту Брайля.

Одну за другой незнакомец показывал ему книги: обложки, страницы, титульные листы с разными датами - нескончаемой вереницей плыли издания этого романа, чтобы навечно пристать к далеким берегам будущего.

Больной задержал взгляд на всех по очереди переплетах, заглавиях, датах, а потом уставился на чужое просветленное лицо и ошеломленно выдохнул:

- Никак это странник? Видно, путь был долгим?

- Разве годы заметны? - Гаррисон Купер на клонился к старику.- Итак, я принес Благую Весть.

- Такого достойны лишь безгрешные,- про шептал старик.- А меня, придавленного могильной плитой из никчемных книг, безгрешным не назовешь.

- Я пришел, чтобы отодвинуть могильную плиту. Принес новости из далеких краев.

Глаза больного обратились к книгам, накрытым его дрожащими ладонями.

- Они и вправду мои? - прошептал он. Путешественник серьезно и торжественно кивнул, но на его лице вскоре заиграла улыбка, потому |что черты старика потеплели, а глаза и уголки рта ожили.

- Так значит, есть надежда?

- Конечно!

- Верю,- старик сделал глубокий вдох и вдруг спросил.- А тебе какая забота?

- Я привязан к тебе всей душой,- отвечал незнакомец, стоя в изножье постели.

- Но ведь я тебя не знаю, любезный!

- Зато я тебя знаю от левого борта до правого, от форштевня до кормы, от клотика до палубы, знаю каждый день твоей долгой жизни, вплоть до этого мгновения.

- О сладостные речи! - воскликнул старик.- В каждом слове, в каждом взгляде - высший смысл. Но разве такое возможно? - Под старческими века ми блеснули слезы.- В чем тут дело?

- Дело в том, что я и есть высший смысл,- произнес путешественник.- Я прошел долгий путь, чтобы сказать: твои труды не пропали даром. Кит опустился на дно совсем ненадолго. Настанет год, пока еще затерянный в дымке времени, когда у твоей могилы соберутся великие и прославленные, простые и безвестные, чтобы сказать в один голос: он оживает, он поднимается, он оживает, он поднимается! - и белая громада всплывет на свет, и великий ужас восстанет навстречу шторму и огням святого Эльма, и ты тоже восстанешь из бездны: вы будете неразделимы, ваши голоса сольются во едино, и никто не сможет сказать, где умолк один и зазвучал другой, где ты остановился, а он пошел бороздить белый свет, чтобы в вашем общем фарватере поднималась безымянная флотилия из кораблей-библиотек, чтобы хранители и читатели книг толпились в доках и провожали вас в далекие скитания и ловили ваш одинокий крик в три часа штормовой ночи.

- Боже правый! - воскликнул старик, укутанный в саван сбившихся простыней.- Объясни, путник, объясни! Неужели это не выдумки?

- Клянусь душой, клянусь кровью сердца. Вот тебе моя рука.- Гаррисон Купер сжал ладонь умирающего.- Пусть эти подарки будут с тобою до гробовой доски. Перебирай страницы, как четки. Не говори никому, откуда они взялись. Насмешники могут вырвать это утешение из твоих рук. Сегодня ночью, в предрассветной темноте, повторяй вместо молитвы простые слова: о том, что ты будешь жить вечно. Ты бессмертен.

- Довольно, не продолжай! Замолчи.

- Я не могу молчать. Выслушай. Твои пути будут отмечены огненными чудо-тропами: в Бенгальском заливе, в Индийском океане, от мыса Горн до берегов вечности. Этот огонь будет светить всем живущим.

Он еще крепче сжал руку старика.

- Клянусь. Настанет срок - и миллионы людей потянутся к твоему надгробью, чтобы почтить твою память и воздать тебе почести. Ты слышишь меня?

- Бог свидетель, ни один священник не сумел бы так меня утешить. Смогу ли я спокойно умереть? Теперь - да.

Путешественник отпустил руку старика, и тот вцепился в книги, лежащие по бокам кровати, а незнакомец без устали открывал другие тома и вслух объявлял даты:

- Тысяча девятьсот двадцать второй... тридцатый... тридцать пятый... сороковой... пятьдесят пятый... семидесятый. Тебе видно? Ты понимаешь, что это значит?

Он поднес последнюю книгу к глазам старика: пылающий взгляд обратился к надписи, пересохшие губы раскрылись:

- Тысяча девятьсот девяностый?

- Эта книга - твоя. Ее издадут через сто лет.

- Боже правый!

- Мне пора. Но я хочу слышать твои слова. Глава первая. Читай!

Горящий взгляд заскользил по строчкам. Старик увлажнил губы, всмотрелся в текст и, наконец, прошептал, не в силах сдержать слезы:

- Зовите меня Измаил.

Выпал снег, потом еще, потом еще больше. В рассеянном свете с шумным шелестом завертелась серебряная лента, и из тумана Времени появился странствующий библиотекарь с котомкой книг. Лента, вращаясь, входила в стену, словно разрезая припорошенную снегом булку, а путешественник, обретая телесность, проникал в больничную палату, белую, как декабрь. Там, забытый всеми, лежал несчастный; лицо его было бледнее снега и зимнего ветра. Он был вовсе не стар, но метался в предсмертной лихорадке, и его пропитавшиеся потом усы прилипли к верхней губе. Наверно, он не почувствовал, как воздух рядом с его постелью расступился, чтобы впустить посланника. Больной не открывал глаз; дыхание с трудом вырывалось из груди. Руки, вытянутые вдоль туловища, не потянулись навстречу принесенным дарам. Казалось, он уже покинул этот мир. И только при звуках незнакомого голоса его глаза дрогнули под сомкнутыми веками.

- Тебя забыли? - спросил голос.

- Как будто меня и не было на свете,- отвечал прикованный к постели.

- И ни разу не вспоминали?

- Только... только раз... во Франции.

- Неужели ты не написал ни строчки?

- Ничего стоящего.

- Чувствуешь, какую тяжесть я положил на твою постель? Не смотри, просто потрогай.

- Могильные плиты.

- Нет, это не могильные плиты, хотя на них начертаны имена. Тут не мрамор, а бумага. Здесь есть даты, но это день грядущий и следующий за ним, и день, который придет десять тысяч дней спустя. На каждом переплете - твое имя.

- Не может быть.

- Это правда. Позволь, я прочту тебе названия. Слушай: "Маска...

- ...красной смерти".

- "Падение...

- ...дома Эшеров"!

- "Колодец...

- ...и маятник"!

- "Сердце...

- "Сердце-обличитель"! Мое сердце! Сердце!

- Повторяй за мной: ради всего святого, Мон трезор!

- Все это странно.

- Повторяй: Монтрезор, ради всего святого!

- Ради всего святого, Монтрезор.

- Видишь это заглавие?

- Вижу!

- Прочти дату.

- Тысяча девятьсот девяносто четвертый. "Амонтильядо". И мое имя!

- Точно! А теперь тряхни головой. Пусть на шутовском колпаке зазвенят бубенчики. Я принес раствор, чтобы укрепить последний камень. Надо торопиться. Сейчас вокруг тебя сомкнутся стены из твоих собственных книг. Когда к тебе придет смерть, как ты ее встретишь? Восклицанием и словами?..

- Requiescat in расе ?

- Повтори.

- Requiescat in pace!

Тут налетел Ветер Времени, и комната опустела. На смех больного в палату прибежали сестры милосердия: они попытались завладеть книгами, под весом которых надежно покоилась радость.

- Что он такое говорит? - воскликнул кто-то.

Спустя час, день, год, минуту по шпилю одного из парижских соборов пробежали огни святого Эльма, темный переулок озарился голубоватым отблеском, на углу возникло легкое движение, и невидимая карусель ветра закружила опавшую листву; где-то на лестнице послышались шаги - человек поднимался к дверям каморки, окна которой выходили на оживленные кафе, откуда звучала приглушенная музыка; на кровати у окна лежал высокий бледный мужчина, который не подавал признаков жизни, пока не услышал поблизости чужое дыхание.

Тень гостя оказалась совсем близко: стоило ему наклониться, как свет, падающий из окна, позволил различить его лицо и губы, которые приоткрылись, чтобы набрать воздуха. С этих губ слетело одно-единственное слово:

- Оскар?

Примечания:

Линдберг, Чарльз (1902-1974) - американский летчик, на самолете "Дух Сент-Луиса" первым совершивший беспосадочный перелет через Атлантический океан (1927).

Армия спасения - международная религиозная и благотворительная организация, учреждена в 1895 г. в Англии Уильямом Бутом.

"Всякий раз, как я замечаю... наладить кровообращение..." - Г. Мелвилл. Моби Дик, или Белый Кит. Пер, с англ. И. Бернштейн. Собрание сочинений, т. 1. Л., 1987.

Зовите меня Измаил. - Первая фраза романа Г. Мелвилла "Моби Дик".

"Ради всего святого, Монтрезор!" - здесь и далее прямые цитаты из рассказа Э.-А. По "Бочонок амонтильядо", а также парафразы и аллюзии. Заключительные слова рассказа - "In расе requiescat" (лат.; также Requiescat in расе) - "Покойся с миром".

Огни святого Эльма - разряды атмосферного электричества в виде светящихся пучков, которые возникают на острых концах высоких предметов (например, мачт).

Оскар? - Оскар Уайльд (1854-1900) последние годы жизни провел в Париже под именем Себастьяна Мельмота, позаимствованным из готического романа Ч. Р. Метьюрина "Мельмот скиталец" (1820). Умер в бедности и забвении.

Отзывов о рассказе ещё нет…

Написать отзыв


Имя

Комментарий (*)


Подписаться на отзывы


Е-mail


Поставьте сссылку на этот рассказ: http://raybradbury.ru/library/story/94/6/1/