Депрессия, роботы и один велосипед
Депрессия, роботы и один велосипед

Рассказ Рэя Брэдбери «Треугольник». Переводчик: Ольга Акимова

Она перемеряла три платья, и ни одно не было ей впору. Сейчас они словно принадлежали кому-то другому. От волнения она так покраснела, что к ней не шла никакая одежда. От жара ее стройное тело располнело, так что все платья, казалось, стягивали его корсетами. А тут еще пудра рассыпалась по полу, как снег, а губы неровно накрасились, и она взглянула на себя в зеркало с изумлением, будто увидела там привидение.

— Бог мой, Лидия! — показалась в дверях Хелен. — Он всего лишь мужчина.

— Он Джон Ларсен, — возразила Лидия.

— Это еще хуже. Волосы дыбом, руки ниже колен, тонкогубый, глазки бегают, и вот он здесь — здрасьте пожалста!

Лидия расплакалась. Она сидела и смотрела в зеркало на свои слезы.

— Прости, — сказала Хелен. — Но он такой дурак.

— Хелен!

— Ты моя родная сестренка, вот и все.

— А для меня он бог.

— Не надо больше плакать. Раз он для тебя бог, пусть будет бог. Теперь, когда наши родители померли, я тебе как мать, я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. У меня было достаточно мужчин, чтобы сказать: они все придурки и лгуны, все до единого. Цирк уехал, а эти остались: макаки, клоуны и свистуны.

Лидия пребывала словно во сне.

— Для меня он добрый, красивый, порядочный. На улице с нами раскланивается. Он ведь никогда не был у нас в доме, а? Ни разу слова плохого не сказал. И тут вдруг сегодня звонит мне по телефону и говорит, что хотел бы заскочить на часок со мной повидаться. Я весь день плакала, так счастлива была. Я же годами не решалась ему позвонить. Я видела его перед табачным магазином «Юнайтед сигар» с тех самых пор, когда мне минуло шестнадцать, это было двадцать лет назад, и мне всегда хотелось остановиться и сказать ему: «Я люблю тебя, Джон, увези меня отсюда, будь моим». Но всегда проходила мимо. И, знаешь, иногда в последние годы, когда мы с тобой проходили мимо, мне казалось, в его глазах было что-то такое, будто он тоже меня узнал. Но он всегда только улыбался и небрежно приподнимал шляпу.

— Таким штукам мужчины набираются друг от друга. С фасада просто дворец, а посмотришь с тыла — нужник нужником. Так что подправь макияж и надень к своему красному румянцу что-нибудь зеленое.

— Я не хотела плакать так, чтобы лицо раскраснелось. — Она посмотрела на расплывшиеся губы на скомканном платке. — Хелен, Хелен, и с тобой было то же самое десять лет назад, когда ты любила Джейми Джозефса?

— Каждое утро мои простыни были горячие, хоть водой заливай.

— О Хелен!

— Но потом я узнала, что он играл со мной в наперстки, знаешь, как в цирке. Он потребовал, чтобы я все поставила на кон. Я была молода. И послушалась. Я была уверена, что если и растрачусь вся в пух и прах, то в нужный час буду знать, где его найти. Но час настал, я подняла один из трех наперстков, а Джейми и след простыл. Покатил со своим цирковым номером: по улице, по улице, а потом из города по «железке» — только его и видели. Интересно мне знать, хоть одной из женщин удалось найти Джейми?

— Ох, не надо так, пусть сегодня у нас будет счастливый день!

— Будь счастлива тем, что ты счастлива. А я буду счастлива тем, что я цинична, и посмотрим, кто из нас в конце концов будет счастливее.

Лидия нарисовала себе новые губы и растянула их, в улыбке.


Стоял теплый сентябрьский вечер, и первые дымки костров поднимались среди кленов вокруг старого, дряхлеющего дома. Лидия, словно привидение, ходила по темной, как пещера, гостиной; все огни были потушены, кроме ее пылающего розового румянца, так что она издалека заметила его движущуюся, как в мелодраме, фигуру еще прежде, чем он повернул к дому и решительно зашагал по дорожке, шурша опавшей листвой. Она слышала, как он на ходу насвистывает какую-то осеннюю мелодию. Она наспех стала придумывать, что говорить, но слова приходили на ум и на язык в виде скомканного, бессвязного набора букв, в котором тонул и кружился ее разум. Она снова расплакалась, и напыщенные слова смылись и растворились в потоке этих слез, а руки и ноги едва не растеряли навек все заученное изящество движений. Она прервала этот процесс, хорошенько шлепнув себя по щеке. Вот он уже поднимается по ступеням безмолвного дома, вот он звонит в серебряный колокольчик, снимает соломенную шляпу, которую он надел слегка не по сезону, трижды прокашливается, словно посетитель, старающийся привлечь внимание нерадивого служащего. Он что-то бормотал про себя, как будто в панике повторяя роль.

— Добрый вечер!

Джон Ларсен отпрянул от двери, словцо ему выстрелили прямо в лицо из пистолета. Пораженная звуком собственного голоса, внезапно вырвавшегося из ее груди, Лидия лишь стояла, покачиваясь, в дверях, пока наконец лицо пришедшего с улицы мужчины не обрело прежнюю улыбку, которая вновь оказалась кстати. Затем, сама не зная как, Лидия открыла дверь и вышла на веранду.

— Какой замечательный вечер, — сказала она. — Давайте сядем здесь, на качелях.

— Отлично, — произнес Джон Ларсен, когда они уселись в затканной виноградом тени укромных садовых качелей, скрытых от посторонних глаз.

Он помог ей сесть, поддерживая за локоть, и место, которого он коснулся, загорелось огнем и заныло, словно ожог, след от которого останется на всю жизнь. Голова ее закружилась, она села на скамью, и все вокруг закачалось вверх-вниз; она подумала, что ей дурно, но потом поняла, что это качели раскачивают ее вверх-вниз, а рядом все так же молча сидит мужчина, который неловко вертит в руках свою шляпу, прищурившись, разглядывает ярлычок с обозначением размера, марки производителя и цены. В его руках эта шляпа выглядела словно плетеная мебель. Он то и дело запускал в нее руку, будто ища там слова, чтобы завязать разговор, затем смущенно вскидывался, словно собираясь подняться и удрать из гостьей. Должно быть, он потерял все слова где-то между верандой и дорожкой, ведущей к дому.

Лидия была сама не своя, ее лицо пылало, как факел, кожа горела, обожженная приливом крови, кости ныли от жара, и тут она почувствовала, как ее распухшие губы произнесли:

— Приятно видеть вас, мистер Ларсен.

— О, зовите меня Джон, — ответил он и качнул скамейку, оттолкнувшись ботинками, которые теперь почему-то ужасно скрипели на разные голоса при каждом движении.

— Мы очень надеялись, что однажды вы к нам заглянете, — сказала Лидия и тут же поняла, что сболтнула лишнее.

— Правда, это правда? — Он повернулся к ней и смотрел на Лидию с детским восторгом, так что ее слова оказались кстати.

— Да, мы часто говорили, что хорошо бы вам заглянуть к нам.

— Я так рад, — сказал он, сидя на краешке качелей. — Знаете, я пришел сегодня поговорить, об одном очень важном деле.

— Я понимаю.

— Правда? Вы догадались?

— Думаю, да.

— Я так много лет знаю вас и вашу сестру, мимоходом обмениваясь несколькими словами, — продолжал он. — Я так много раз видел, как вы идете мимо. И у меня никогда не доставало смелости...

— Спросить разрешения зайти к нам.

— Именно так. До сегодняшнего вечера. И вот сегодня я набрался храбрости. А знаете почему? Сегодня мой тридцать четвертый день рождения. И я сказал себе: Джон Ларсен, ты стареешь. Ты слишком долго бродил по свету, слишком много скитался. Веселая жизнь для тебя закончилась. Пора осесть. А где лучше осесть, чем в твоем родном городе, Гринтауне, и в нем, конечно же, найдется девушка, по-настоящему красивая девушка, которая, может быть, даже ни разу не взглянула на тебя...

— Еще как взглянула... — уклончиво сказала Лидия.

Он опешил от счастья.

— Я даже мечтать не мог!

Он снова откинулся на спинку качелей, улыбаясь.

— В любом случае, сказал я себе, ты должен зайти к ней домой. Заявить о себе. Высказать все. Но я не решался. Видите ли, бывают иногда женщины такие прекрасные и далекие, неосязаемые, такими и должны быть женщины. А я трус. Правда, правда, я трус, когда дело касается женщин. Правильных женщин. Как вы посоветуете мне поступить? Я решил сперва прийти к вам, поговорить с вами, все спланировать — а вдруг вы мне поможете.

— Сперва? — переспросила Лидия. — Помочь вам? Спланировать.

— О, ваша сестра, она такая красавица, — продолжал Джон Ларсен. — Высокая, белолицая. Я сравниваю ее с белой лилией. Особый вид, на длинном стебле. Такая величественная, важная и прекрасная. Я много лет смотрел, как она проходит мимо меня, и был влюблен в нее, ну вот, я и сказал эти слова. Десять лет я смотрел, как она проходит мимо, но боялся что-либо сказать.

— Что? — Жаркий факел замерцал на ее лице и погас.

— Так вы говорите, я тоже ей нравлюсь? Подумать только, сколько лет прошло даром. Я должен был прийти раньше. Вы поможете мне? Вы ей скажете, вы разобьете этот лед? Вы устроите так, чтобы я смог повидаться с ней вскоре?

— Вы любите мою сестру. — Это была констатация факта.

— Всем сердцем.

Она чувствовала себя как печь зимним утром, когда все угли погасли, а все поленья остыли и заиндевели.

— Что такое? — спросил он.

Она сидела, а вокруг все качалось, но на сей раз ей было действительно плохо. Мир провалился в бездну.

— Скажите же что-нибудь, — умолял он ее.

— Вы любите мою сестру, — произнесла она.

— Как вы это говорите.

— А я люблю вас, — сказала она.

— Что?

— Я люблю вас, — повторила она.

— Постойте, постойте, — пробормотал он.

— Вы что, не слышали? — спросила она.

— Я не понимаю.

— Я тоже, — сказала она, сидя прямая как стрела. Теперь дрожь прекратилась, и холод полился из глаз.

— Вы плачете, — сказал он.

— Как глупо, — продолжала она. — Вы думаете обо мне так же, как она думает о вас.

— О нет, — запротестовал он.

— Да, да, — сказала она, не вытирая слез рукой.

— Этого не может быть, — чуть не кричал он.

— Это так.

— Но я люблю ее, — возразил он.

— А я люблю вас, — ответила она.

— Вам не кажется, что и в ней есть маленькая искорка любви ко мне? — поинтересовался он, высовываясь на свет веранды.

— А вам не кажется, что и в вас могла бы быть маленькая искорка любви ко мне? — спросила она.

— Возможно, я смогу что-то с этим поделать.

— Никто из нас ничего не может с этим поделать. Все любят не тех, кого надо, все ненавидят не тех, кого надо.

Она расхохоталась.

— Не смейтесь.

— Я не смеюсь.

Ее голова запрокинулась назад.

— Прекратите!

— Сейчас, — прокричала она сквозь хохот, глаза ее были мокры от слез, и он тряс ее за плечо.

— Перестаньте! — прокричал он ей прямо в лицо, уже стоя. — Пойдите и попросите вашу сестру выйти, скажите, что я хочу поговорить с ней!

— Скажите ей сами, пойдите и скажите ей сами.

Она продолжала хохотать.

Он надел шляпу и стоял в замешательстве, глядя, как она хохочет, раскачиваясь на качелях, бесчувственный, как кусок холодного железа, и смотрел на дом.

— Прекратите! — закричал он.

Он снова принялся трясти Лидию, но тут чей-то голос вмешался:

— А ну перестаньте!

Он обернулся: за сетчатой дверью в прохладном сумраке, как бледное, расплывчатое меловое очертание, стояла Хелен.

— Отойдите от нее, оставьте ее в покое. Уберите от нее свои руки, мистер Ларсен.

— Но Хелен!.. — запротестовал он, подбегая к двери.

Дверь была закрыта на крючок, и Хелен хлопнула по сетке, словно выбивая из нее застрявших мух, задержавшихся до позднего лета.

— Уйдите, пожалуйста, с веранды, — сказала Хелен.

— Хелен, позвольте мне войти!

«Джон, вернись!» — думала Лидия.

— Забирайте свою шляпу и уматывайте, считаю до десяти.

Он стоял на темной веранде между двух холодных женщин. Минули и лето, и осень. Невидимый снег падал на его плечи, и ветер повеял из глубины дома.

— Как это все случилось?

Он медленно обвел взглядом все вокруг. Отчего-то Хелен почудилось, будто он стоит на берегу, а корабль, то есть дом, уносит ее в даль осеннего моря, и никто не машет рукой на прощанье, но все расстаются друг с другом навсегда. Она не могла точно сказать, каким он ей кажемся: мужественным или нелепым. Море трубило к свой огромный рог, и корабль плыл все быстрей и быстрей, а он, покинутый, стоял на зеленом берегу, держа в руках шляпу и глядя в нее, будто надеясь увидеть там всю свою жизнь, и размер на ярлычке был очень мал, и цена весьма невысока. Руки у него дрожали. Он был словно пьяный от постигшего его удара. Его шатало. Веки дрожали на бледном лице.

— Доброй ночи, мистер Ларсен, — сказала Хелен откуда-то из темноты.

Лидия молча, без сил, покачивалась на качелях. Она не смеялась, не плакала, а просто смотрела, как погруженный во тьму мир скачет меж звезд в одну сторону, а белая луна — в другую, это было просто бесчувственное тело, раскачивающееся вверх-вниз, с опавшими руками, и слезы высыхали на ветру, всколыхнувшемся от ее мерного движения.

— Прощайте.

Дойдя до середины лужайки, мистер Ларсен споткнулся и упал. Он посидел так с минуту, словно утопающий, воздев к небу руки. Затем встал и побежал по улице прочь.

Когда он ушел. Хелен открыла дверь, тихонько вышла и села на качели.

Так они молча качались, минут десять. Потом Хелен сказала:

— Ты ведь не сможешь перестать любить его, да?

Они качались в темноте.

— Да.

Еще минуту спустя Лидия спросила:

— А ты, ты ведь не сможешь полюбить его, верно?

Хелен отрицательно покачала головой.

Следующая мысль пришла к ним в голову одновременно. Одна начала говорить, а другая закончила:

— А он, он ведь не сможет...

— ...перестать любить тебя, Хелен.

— ...и полюбить вместо меня тебя, Лидия?

Оттолкнувшись, они пустили качели в виноградно-тенистую ночь и, лишь четырежды качнувшись туда-обратно, сказали:

— Нет.

— Я представляю нас с тобой, — произнесла Хелен. — Боже, я так и вижу нас двадцать, тридцать лет спустя. Ты и я выходим вечером прогуляться по городу. Идем по Главной улице, разговариваем, одни. Подходим к табачной лавке. А он там. Джон Ларсен, один-одинешенек, сидит под лампой, разворачивает сигару. И мы вроде замедляем шаг, а он, завидев нас, бросает раскуривать свою сигару. И я смотрю на него тем же взглядом, что и теперь. И ты смотришь на него тем же взглядом, что и теперь. И он смотрит на тебя тем взглядом, которым он только и может смотреть на тебя. А на меня — тем же дурацким взглядом, каким он смотрел на меня сегодня. И вот мы останавливаемся перед ним и киваем. А он приподнимает шляпу. Он лыс. А мы с тобой седы. А потом мы идем дальше. Под ручку. Ходим по магазинам и весь вечер гуляем по городу. А когда два часа спустя мы идем обратно домой, он все еще стоит там, один, глядя в пустоту.

Тихий ангел пролетел между ними.

Так они и сидели, неподвижно, думая о предстоящих тридцати годах.

Старт спорткара Jaguar Vision GT Coupe запланирован на ноябрь

Созданный с помощью спецов Panasonic Jaguar Racing виртуальный электрокар стал первым для Jaguar. На его внешнем виде сказалось влияние моделей C/D/E-type.

На ноябрь запланировано появление новинки в видеоигре Gran Turismo Sport Jaguar Vision GT Coupe. Это полноприводной гоночный электромобиль создан группой молодых дизайнеров, руководимых Дж.Томсоном. Имея полную свободу творчества, создатели оснастили машину тремя электромоторами, что позволяет разгонять ее меньше чем за пару секунд до 100км. Максимально возможная скорость 322км/час.

При создании видео с особым вниманием отнеслись к звучанию: его делали те же специалисты, которые занимались озвучкой Jaguar I-Pace. Использовались записи гонки в Ле-Мане 1957-го, когда D-type взял подиум.

Характеристики электрокара

Вес 1,4т обусловлен использованием инновационных облегченных материалов, однако сказано лишь об уже используемых сплавах алюминия и углеволокне.

Совершенной можно назвать развесовку автомобиля по осям 50 на 50. Джейм Барки, директор команды Panasonic Jaguar Racing сказал, что они в точности повторили параметры автомобиля виртуальной действительности. Созданная машина станет настоящей грозой для соперников и доставит радость водителю.

Кабина пилота рассчитана на двоих. Связь электрокара и водителя усиливается присутствием компаньона, обладающего искусственным интеллектом (KITT-E) и отображаемого в форме голограммы. Боковые стекла представляют собой экраны с AR.

В рамках этапа Gran Turismo World Tour состоится представление широкой публике электрокара в Токио на автошоу.

Источник: jaguar-kuntsevo.ru.