«Дзен в искусстве написания книг», 1973

 

Версия для печати


Я выбрал это название из-за его очевидной эпатажности. Разнообразные отклики на такой заголовок наверняка обеспечат внимание публики, пусть даже лишь любопытствующих зевак, которые приходят пожалеть и остаются обличать. Некогда балаганные «целители» использовали каллиопу, барабан и индейца из племени черноногих, чтобы зритель, раскрыв рот, позабыл обо всем на свете. Надеюсь, мне простят этот ДЗЕН, который я применяю для тех же целей, во всяком случае — в самом начале.

Потому что в конце вы, может быть, выясните, что я не шучу.

Но давайте наращивать серьезность поэтапно.

А сейчас, раз уж вы подошли к моей сцене, какие я выставляю надписи на транспарантах — ярко-красными буквами высотой в десять футов?

РАБОТАЙ.

Это первая надпись.

РАССЛАБЛЯЙСЯ.

Это вторая. А вот и последняя, третья:

НЕ ДУМАЙ!

Ну, хорошо. А при чем тут дзен-буддизм? При чем здесь писательское мастерство? При чем тут я? И, самое главное, при чем тут вы?

Во-первых, давайте подольше посмотрим на это слегка неприятное слово РАБОТАЙ. В конце концов, именно этим мы и занимаемся почти всю жизнь. Но начиная с этого мгновения, вам нужно стать не рабом вашей работы — уж слишком это зловещее слово, — а ее полноправным партнером. Когда вы и ваша работа сделаетесь настоящими со-трудниками, это слово утратит для вас свой неприятный оттенок в значении.

Давайте задержимся еще на мгновение и зададим некоторые вопросы. Почему, будучи членами общества с пуританским наследием, мы испытываем столь противоречивые чувства по отношению к работе? Мы ощущаем себя виноватыми, если не завалены работой по самые уши, разве не так? Но, с другой стороны, мы себя чувствуем измотанными, если вкалываем до седьмого пота.

Могу только предположить, что мы специально загружаем себя работой, надуманными делами, чтобы спастись от скуки. Или, что еще хуже, мы придерживаемся идеи, что работать надо ради денег. Деньги становятся целью и смыслом, всему началом и всему концом. И работа, важная только как средство для достижения этой цели, вырождается в скуку. Стоит ли удивляться, что мы так люто ее ненавидим?

В то же самое время среди более утонченных литераторов бытует мнение, что гусиное перо и пергамент, праздный полуденный час, капля чернил, изящно оброненная на бумагу — вполне достаточно для писательского труда, осененного вдохновением. Плоды упомянутого вдохновения можно узреть, например, в последнем номере «The Kenyon Review» или в любом другом литературном журнале. Пара слов в час, пара филигранных абзацев в день, и — вуаля! — я Творец! А еще лучше — Джойс, Кафка, Сартр!

Нет ничего дальше от настоящего творчества. Нет ничего разрушительнее, чем эти две точки зрения, упомянутые выше.

Почему?

Потому что и то, и другое — ложь.

Ложь — писать ради денег на коммерческом рынке.

Ложь — писать ради славы в узком кругу псевдолитературных снобов из интеллектуальных журналов.

Стоит ли говорить, что литературная периодика переполнена до краев молодыми авторами и авторшами, дурачащими себя мыслью, что они создают что-то новое, хотя на самом деле они всего лишь подражают росчеркам и виньеткам Вирджинии Вульф, Уильяма Фолкнера или Джека Керуака?

Стоит ли говорить, что женские журналы и прочие массовые издания переполнены до краев другими юными авторами и авторшами, дурачащими себя мыслью, что они создают что-то новое, хотя на самом-то деле они лишь подражают Кларенсу Бадингтону Келланду, Ани Сетон или Саксу Ромеру?

Авангардный лжец обольщается мыслью, что его будут помнить за его изощренную ложь.

Коммерческий лжец на своей колокольне обольщается мыслью, что он ходит косо, потому что весь мир скособочен; сейчас все так ходят!

Мне бы очень хотелось верить, что людей, читающих эту статью, не интересует ни та, ни другая ложь. Каждый из вас — всех, кому интересно творчество — хочет найти в себе то, что действительно самобытно. Вам хочется славы и денег — да пожалуйста, но только в качестве награды за честно и хорошо сделанную работу. Известность и крупная сумма на банковский счет должны приходить уже после того, как сделано все остальное. Это значит, что у вас не должно быть и мысли об этом, пока вы сидите за пишущей машинкой. Человек, у кого есть эти мысли, так или иначе лжет, чтобы потрафить либо крочешной аудитории, способной только забить идею до полусмерти, а то и вовсе до смерти, либо широкой аудитории, которая не узнает идею, даже если та подбежит и укусит их за ногу.

Мы много слышим о том, как писатели тяготеют в сторону коммерческих рынков, и не слышим практически ничего о том, как писатели тяготеют в сторону литературных группировок. При ближайшем рассмотрении и то, и другое — не самый удачный выбор для писателя в этом мире. Никто не помнит, никто не хочет, никто не обсуждает кособокую книгу, будь то смягченный Хемингуэй или третья заварка Элинор Глин.

Какова величайшая награда для писателя? Когда кто-нибудь подбегает к тебе — глаза горят восхищением, лицо пышет искренностью — и говорит: «Ваша новая книга, она потрясающая! Удивительная!» — разве нет?!

Тогда, и только тогда — ваш писательский труд на самом деле что-то стоит.

И внезапно помпезность интеллектуальных снобов рассыпается в пыль. Внезапно приличные деньги, собранные от глянцевых журналов, становятся неважны.

Самый бесчувственный из коммерческих авторов ждет этого мгновения.

Самый искусственный из элитарных писателей живет ради этого момента.

И мудрый Господь частенько дарит такие мгновения самым жадным до денег писакам или жадным до славы литературщикам.

Потому что бывает, что закоренелый макулатурный писака вдруг так влюбляется в идею, что начинает гореть, мчаться во весь опор, бредить, трястись, задыхаться и писать прямо от сердца, вопреки себе самому.

Также бывает, что и автора с гусиным пером в руке вдруг обдает жаром, и он отвергает лиловые чернила ради честного пота. Измочалив десятки перьев, несколько часов спустя он восстает, опустошенный, с одра творения, с таким видом, словно выбрался из-под лавины, которую сам и обрушил.

Вы спросите, что приключилось? Что заставило этих двоих почти маниакальных лжецов начать говорить правду?

Дайте-ка я еще раз помашу транспарантами.

РАБОТАЙ.

Это вполне очевидно — оба просто работали.

Стоит только начать, и работа сама обретает свой ритм. Все механическое уходит. Тело берет управление на себя. Защита сходит на нет. И что происходит тогда?

Человек расслабляется.

РАССЛАБЛЯЙСЯ. И тогда он уже без труда может последовать моему последнему совету:

НЕ ДУМАЙ.

Что приводит к еще большему расслаблению, еще большему недуманью и громадной творческой продуктивности.

Теперь, когда я окончательно сбил вас с толку, я помолчу и послушаю ваши смятенные крики.

— Недостижимо! — говорите вы. — Как можно одновременно работать и расслабляться? Как можно творить, не стоя на грани нервного срыва?

Это достижимо. Это делается каждый день на неделе, круглый год.

Это умеют спортсмены. Художники. Альпинисты. Дзен-буддисты с их луками и стрелами.

Даже я так могу.

А если я так могу, значит — как вы, кажется, цедите сквозь зубы — и вы тоже сможете!

Хорошо, давайте еще раз рассмотрим мои транспаранты. На самом деле их можно расставить в любом порядке. На первом месте можно поставить РАССЛАБЛЯЙСЯ или НЕ ДУМАЙ, а уже за ними — РАБОТАЙ. Но для удобства расположим их так (и добавим еще четвертый):

РАБОТАЙ. РАССЛАБЛЯЙСЯ. НЕ ДУМАЙ. РАССЛАБЛЯЙСЯ. ЕЩЕ БОЛЬШЕ.

Давайте подробнее разберем первый пункт.

РАБОТАЙ.

Вы как раз и работали, да?

Или, может быть, вы собираетесь составить план — сразу, как только прочтете статью?

Что за план?

Что-то вроде: «Тысяча или две тысячи слов ежедневно на протяжении следующих двадцати лет. Для начала можно поставить себе задачу: по рассказу в неделю, пятьдесят два рассказа в год, на протяжении пяти лет». Вам придется много писать, многое выбрасывать или сжигать, пока что-то не начнет получаться. Лучше начать прямо сейчас, чтобы быстрее разделаться с подготовительной работой.

Потому что я убежден: со временем количество переходит в качество.

Как так?

Микеланджело, да Винчи, Тинторетто делали миллионы набросков, набирая количество и готовя себя к переходу в качество, к единичным рисункам, портретам, пейзажам, исполненным удивительной соразмерности и красоты.

Великий хирург набирает количество — разрезает сотни, тысячи, десятки тысяч трупов, тканей и органов, — готовя себя к той минуте, когда от качества его работы будет зависеть человеческая жизнь.

Чтобы пробежать стометровку на соревнованиях лучше всех, спортсмен пробегает десятки тысяч километров.

С количеством копится опыт. Только из опыта может родиться качество.

Любое искусство, малое и великое, есть устранение лишнего ради краткого и выразительного заявления.

Художник должен учиться убирать все ненужное.

Хирург знает, как проникнуть прямо к источнику заболевания, не тратя зря времени и избегая лишних сложностей.

Спортсмен учится распределять силы и задействовать нужные мышцы в каждый отдельный момент времени.

Писатель чем-то от них отличается? Я думаю, нет.

Зачастую его талант проявляется именно в том, о чем он умолчал, что оставил невысказанным, в его способности к простым выражениям ясных чувств, в прямом движении к той точке, где ему хочется оказаться.

Писатель должен работать так много и долго, чтобы его разум жил как бы сам по себе — в кончиках пальцев.

То же относится и к хирургу, чья рука, как рука да Винчи, наконец, набивается до того, что ей можно доверить чертить спасающий жизнь узор на человеческой плоти.

То же относится и к спортсмену, чье натренированное тело, в конечном итоге, само становится разумом.

Упорной работой, накоплением количественного опыта человек освобождает себя от любых обстоятельств, которые мешают ему заниматься делом.

Художник не должен думать о хвалебных отзывах критиков или о деньгах, которые получит за свои картины. Он должен думать о красоте, готовой сорваться на холст с кончика кисти.

Хирург должен думать не о зарплате, а о человеческой жизни, бьющейся под его скальпелем.

Спортсмен должен отрешиться от зрителей и дать своему телу бежать за него.

Писатель должен позволить своим пальцам пробежать всю историю персонажей, которые, будучи просто людьми с их странными мечтаниями и навязчивыми идеями, будут лишь рады бежать вместе с вами.

А значит, работа — упорная работа — готовит почву для первой стадии релаксации, когда человек приближается к тому состоянию, которое Оруэлл мог бы назвать Брось мысль!

Точно так же, когда ты учишься машинописи, в какой-то момент отдельные буквы — ф-ы-в и о-л-д — уступают место потоку слов.

Поэтому не стоит смотреть свысока на работу и относиться к вашим сорока пяти или пятидесяти двум рассказам, написанным за первый год, как к неудаче. Потерпеть неудачу — значит сложить лапки и сдаться. Вы не стоите на месте, вы в процессе развития. Неудач быть не может! Процесс идет. Работа делается. Если ее результат хорош — вы чему-то учитесь. Если плох — вы учитесь еще больше. Сделанная работа — это урок, который необходимо выучить. Пока ты не остановился, неудач быть не может. Если ты не работаешь, ты перестаешь развиваться, ты зажимаешься, становишься нервным и раздражительным и, таким образом, разрушаешь весь творческий процесс.

Видите ли, мы работаем не ради работы, мы производим не ради собственно производства. Будь это так, вы были бы правы, если бы в ужасе отвернулись от меня, закрывшись руками. На самом деле мы пытаемся найти способ выпустить на волю правду, заключенную в каждом из нас.

Разве уже не очевидно, что чем больше мы говорим о работе, тем ближе подходим к релаксации.

Скованность происходит из-за незнания или отказа от всех попыток узнать. Работа дает нам опыт, а значит, уверенность в своих силах и в конечном итоге — способность расслабиться. Мы сейчас говорим о динамической релаксации, как в искусстве скульптуры, где скульптору не нужно сознательно приказывать пальцам, что делать. Хирург не инструктирует свой скальпель. Спортсмен не дает наставления своему телу. Тело внезапно улавливает свой естественный ритм. Тело думает само за себя.

Так что вернемся к нашим трем транспарантам. Расположите их рядом, как вам больше нравится.

РАБОТАЙ-РАССЛАБЛЯЙСЯ-НЕ ДУМАЙ.

Раньше — все по отдельности. Теперь — все вместе в едином процессе. Если ты работаешь, то в конечном итоге ты расслабляешься и прекращаешь думать. Тогда и только тогда получается настоящее творчество.

Но работа без правильных мыслей почти бесполезна. Да, я повторяюсь, но писатель, который хочет нащупать великую правду в себе, должен противостоять искушениям Джойса, Камю или Теннесси Уильямса, как их представляют в литературных обзорах. Он должен забыть о деньгах, ожидающих его в массовых тиражах. Он должен спросить себя: «Что я действительно думаю об этом мире, что я люблю, что я ненавижу, чего боюсь?» — и рассказать обо всем этом на бумаге.

И тогда, через чувства, через усердную работу в течение долгого времени, его манера письма прояснится; он сумеет расслабиться, потому что мыслит правильно, и будет мыслить еще вернее, потому что расслабится.

Релаксация и мышление станут взаимозаменяемыми. Он, наконец, начнет видеть себя. По ночам свечение его внутреннего пространства станет отбрасывать длинные тени на стену. Этот прорыв, это согласованное сочетание работы, релаксации и недуманья станет кровью в его жилах — кровью, которая течет, потому что не может не течь, прямо из сердца.

Что мы пытаемся разыскать в этом потоке? Человека, незаменимого для мира. Человека, единственного в своем роде. Вас. Как был только один Шекспир, Мольер, доктор Джонсон, так и вы — «штучная вещь», самобытная личность, индивидуальность, ценность которой мы все демократически провозглашаем, но которая так часто теряется или теряет себя в суматохе.

Из-за чего же мы теряемся?

Из-за неверно поставленных целей, как я уже говорил. Из-за того, что хотим славы — и как можно скорее. Из-за того, что хотим денег — немедленно. Как бы нам научиться не забывать, что слава и деньги — это дары, которые нам вручают лишь после того, как мы сами подарим миру нашу лучшую, одиночную, индивидуальную правду!

Так что давайте-ка соорудим лучшую из мышеловок, и не важно, повалит к нам толпами народ или нет.

Что вы думаете о мире? Вы — призма, преломляющая свет мира; он проходит через ваш разум и отбрасывает разноцветные узоры на белый лист — уникальные узоры, которые не создаст больше никто.

Дайте миру светить сквозь вас. Преломляйте свет мира, белый, палящий, направляйте его на бумагу. Создавайте свои уникальные спектроскопические узоры.

И тогда вас — новый химический элемент — откроют, внесут в таблицу и назовут!

И тогда — о чудо из чудес! — возможно, вы даже станете популярным в среде литературных журналов, и однажды у вас, состоятельного и известного автора, появится повод для искренней радости, когда кто-то из ваших читателей с жаром воскликнет: «Отлично написано!»

Чувство профессиональной неполноценности зачастую отражает истинное неумение, происходящее просто из недостатка опыта. А значит — работайте, набирайтесь опыта, чтобы чувствовать себя свободно в писательстве, как рыба в воде.

В мире есть лишь один тип истории. Ваша история. Если вы напишете свою собственную историю, скорее всего, ее купят в любом журнале.

У меня есть рассказы, которые не взяли в «Weird Tales», но приняли в «Harper’s».

У меня есть рассказы, которые не взяли в «Planet Stories», но приняли в «Mademoiselle».

Почему? Потому что я всегда пытался писать свои собственные истории. Можно, если угодно, прикрепить к ним ярлыки, назвать их научной фантастикой, фэнтэзи, детективами или вестернами. Но, по сути, любая хорошая история — это просто история, написанная уникальным человеком с позиций его уникальной правды. Такая история подойдет для любого журнала, будь то «Post», «McCall’s», «Astounding Science Fiction», «Harper’s Bazaar» или «The Atlantic».

Спешу добавить, что подражательство — естественный и необходимый этап для начинающего писателя. В подготовительный период писатель должен выбрать ту питательную среду, в которой, как ему кажется, его идеям будет вольготно расти и развиваться. Если ему близка философия Хемингуэя, он будет подражать Хемингуэю. Если его герой — Лоуренс, он будет подражать Лоуренсу. Если он испытал на себе влияние вестернов Юджина Мэнлава Родса, это проявится в его вещах. Работа и подражательство идут рука об руку в процессе учебы. Только когда подражательство переходит границы своих изначальных задач, оно начинает мешать творческому развитию. Для того, чтобы найти свою собственную, уникальную историю, кому-то требуются годы, а кому-то — лишь несколько месяцев. После миллиона слов подражательства, когда мне было двадцать два, у меня случился внезапный прорыв, иными словами, я, наконец, расслабился и написал оригинальный «научно-фантастический» рассказ, который и был моим «собственным».

Следует помнить, что выбирать свою область литературы — вовсе не то же самое, что имитировать эту область. Если ваша большая любовь — мир будущего, правильнее всего будет направить энергию на сочинение научной фантастики. Ваша страсть защитит вас от перекосов и подражаний за пределами допустимого для учебных целей. Ни одна область литературы, если ее по-настоящему любят, не бывает плохой для писателя. Вред причиняет только абстрактная, умозрительная писанина.

Почему в наше время не появляется больше таких «творческих» произведений? В основном, как мне кажется, потому, что многие авторы даже не знают о существовании такого способа работы, о котором я сейчас говорю. Мы так привыкли к делению литературы на «элитарную» и «коммерческую», что даже не задумывались о Срединном пути и не дали ему определения — пути, подходящем для всех и наиболее благоприятном для создания произведений, приемлемых и для снобов, и для масс. Как обычно, мы решили проблему — или подумали, что решили, — рассовав все по двум коробкам с двумя ярлыками. Все, что не годится ни для одной, ни для другой коробки, не годится, мол, вообще ни на что. Пока мы продолжаем так делать и думать, наши писатели будут слепы и связаны по рукам и ногам. Прямая дорога, счастливый путь лежит посередине.

А теперь — вы не удивлены? — я всерьез рекомендую вам почитать книгу Ойгена Херригеля «Дзен в искусстве стрельбы из лука».

Там слова РАБОТАЙ, РАССЛАБЛЯЙСЯ и НЕ ДУМАЙ — или подобные им — встречаются в самых разных аспектах и ситуациях.

Я сам узнал о ДЗЕНЕ лишь пару недель назад. То немногое, что я знаю сейчас, раз уж вам любопытно, почему я выбрал такое название для статьи, заключается в следующем: может пройти много лет, прежде чем человек, овладевающий искусством стрельбы из лука, научится хотя бы натягивать лук и устанавливать стрелу. А потом ему надо будет еще долго и нудно учиться, как отпускать тетиву и стрелу, чтобы дать ей свободу. И все ради того, чтобы понять — стрела сама летит в цель, а стрелок не должен задумываться о выстреле.

Думаю, что после этой длинной статьи мне уже не нужно разъяснять, как искусство стрельбы из лука соотносится с искусством написания книг. Я уже предупреждал, что не стоит задумываться о целях.

Много лет тому назад я интуитивно понял, какая роль в моей жизни должна отводиться работе. Больше двенадцати лет назад я написал на своей пишущей машинке, справа от клавиш: НЕ ДУМАЙ! Стоит ли удивляться, что я так обрадовался, увидев подтверждение своей интуиции в книге Херригеля о дзене?

Придет время, когда ваши персонажи будут писать истории за вас, когда ваши чувства, свободные от литературных изысков и коммерческих поползновений, опалят бумагу и расскажут правду.

Помните: сюжет — это не более чем следы, оставшиеся на снегу после того, как ваши персонажи промчались по нему на пути к невероятным целям. Сюжет следует обозревать уже задним числом, а не загодя. Он не может предшествовать действию. Это схема, которая остается, когда действие завершается. Ничем другим сюжет быть не может. Это человеческое устремление: гнать, бежать, достигать цели. Оно не может быть механическим. Оно может быть лишь динамическим.

Так что отойдите в сторону, забудьте о мишенях и дайте волю персонажам, дайте волю своим пальцам, телу, крови.

Дайте им делать дело.

Стало быть, созерцайте не свой пупок, а свое подсознание с «мудрой пассивностью», как называл это Вордсворт. Ищите решение проблем в дзене. Дзен, как и всякая философия, идет вслед за людьми, которые знают интуитивно, что для них хорошо. Каждый токарь по дереву, каждый стоящий скульптор, каждая балерина практикует принципы дзена, пусть даже они в жизни не слышали этого самого слова.

«Мудр тот отец, кто знает своего ребенка» — следует перефразировать в «Мудр тот писатель, кто знает свое подсознание». И не только знает, но и позволяет ему говорить о мире, каким он видится лишь ему одному, и придавать миру форму, согласно собственной правде.

Шиллер советовал тем, кто берется творить, «убрать стражников от ворот разума».

Кольридж определял это так: «Текучая природа ассоциаций, каковой управляет мышление, сдерживая поток».

Вдобавок к тому, что уже было сказано, я советую почитать «Воспитание амфибии» Олдоса Хаксли в его сборнике «Завтра, завтра и завтра».

И еще одна очень хорошая книга: «Как стать писателем» Доротеи Бранд. Книга вышла давным-давно, но в ней подробно рассмотрены многие способы, как писателю выяснить: кто он есть на самом деле, и как выразить себя на бумаге, часто — посредством словесных ассоциаций.

Возможно, вам кажется, что я говорю, как какой-то сектант? Йог, вкушающий злаки, кумкват и миндаль под сенью баньяна? Уверяю вас, я говорю все эти вещи лишь потому, что они служили мне верой и правдой на протяжении полувека. Думаю, вам они тоже послужат. Проверьте их в деле. Примените конструктивный подход. Если вы не довольны результатами своего писательского труда — испытайте мой метод.

И, возможно, тогда вы откроете для себя новое определение работы.

Это будет ЛЮБОВЬ.